Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Глава 29. Летучий Голландец

«Вместо того чтобы предаваться раздумьям о прошлом, я сразу окунаюсь в дела, нацеленные на будущее, — пишет Руал Амундсен с борта парохода «Виктория» на родину, брату Леону. И добавляет: — Полагаю, ты в последний раз поддержишь меня».

Леон Амундсен уже не миллионер, занимающийся биржевыми операциями. Однако после краха финансовых спекуляций он, хотя и рухнул с изрядных высот, но все-таки приземлился на ноги, устоял и неплохо жил на свои 200—300 тысяч. Сам Леон, а особенно его жена Алина испытывали соблазн вернуться со своими четырьмя детьми во Францию, но, как бывало уже не раз, в итоге семейство водворяется на Бунне-фьорде. Что до двух старших братьев, Тонни и Ежика, то у них все по-старому: оба постоянно носятся с новыми прожектами, которые кончаются обманутыми надеждами, старыми долгами и новыми просьбами о помощи.

Последние три года Леон занимался конфиденциальными делами экспедиции «Мод», что включает информацию, хозяйственные и кадровые вопросы. И хотя фактически именно управляющий прекращает выплату жалованья списанным на берег членам экипажа, он не разделяет отрицательного отношения Начальника к этим людям. В одном из писем Гаде Леон отмечает, что все это, «собственно говоря, вполне понятно, ведь разлука с домом, во всяком случае для женатых мужчин, явно слишком затягивается».

Сам отец семейства, Леон внимателен к человеческим сторонам долгих разлук. И д-р Свердруп, как человек воспитанный, считает естественным поблагодарить управляющего: «Все письма из дома говорили мне, сколь тщательно Вы всегда заботились о том, чтобы мои близкие получали вести об экспедиции прежде, чем они появятся в газетах, и всегда предоставляли рукописи, фотографии и проч. На родине все очень это ценили».

В письме с «Виктории» полярник дает указания насчет того, что, пожалуй, можно назвать новой экспедицией, по крайней мере совершенно новым началом. «Незамедлительно нужен перечень консервов для 10 человек на 4 года», а также «5 тонн вяленой рыбы (собачьего корма), 20 козьих сыров, 20 кругов рокфора и 20 головок острого норвежского сыра, 500 бут. сока», не говоря уже о телеграфной станции и «2 аэропланах». Из людей требуются механик и пилот. «В остальном обойдусь местными жителями». Весной 1922 года, к моменту отплытия из Сиэтла, все должно быть готово.

Кроме того, Начальник просит доставить г-жу Вистинг: «Я обещал это В., в качестве небольшой благодарности». О романе века тут, конечно, речи нет, однако ж после трех лет в полярном море и у хортенского мастера на все руки могли прорезаться романтические причуды.

С другой стороны, полярник предупреждает, что «кой-какие вещи» надо будет отправить домой. «Наибольший интерес наверняка вызовут мои две девочки». Он набрасывает план устройства их будущего. Сначала для Камиллы, которой, по его прикидкам, сейчас лет двенадцать. «Я думаю дать ей такое образование, чтобы лет через пять, когда вернется домой, она умела помочь соплеменникам. В первую очередь необходимы чистоплотность и понимание. Она очень смышленая, без труда всему выучится. Вторая — Каконита — "моя собственная малышка". Не пойми меня превратно: я получил ее в подарок от отца». С ней обстоит иначе: «На всем свете не сыскать девочки прелестней. Она для меня совершенно как родная дочка и домой никогда не вернется».

Фактически приемными родителями станут Леон и его жена Алина, ведь сам полярник еще много лет оставался вдали от родины. «"Нита" любит "Дедушку", — пишет он, — но, думаю, это быстро пройдет, как только мы перестанем видеться». Он извлек урок из своих ошибок.

4 июля 1921 года, после полудня, «Виктория» прибывает в Сиэтл. Этот город — быстро развивающийся транспортный узел и центр торговли — живописно раскинулся по холмам на побережье Тихого океана, недалеко от границы с Канадой. Сиэтл с его трехсоттысячным населением являет разительный контраст всем тем продуваемым ветрами поселкам, где полярник побывал за последние три года. Здесь, в джунглях цивилизации, вдали от всех прежних опорных пунктов, будет его база на ближайший год. Единственные его спутники — двое детей кочевого сибирского племени. Телеграфом полярник попросил Леона выслать чемодан с одеждой.

По прибытии в Сиэтл Руал Амундсен заканчивает журнал экспедиции «Мод». Но прежде делает запись о восьми телеграммах, полученных из Европы. Пять — деловые сообщения, в том числе одно от редактора «Афтенпостен» и одно от премьер-министра Блера. А кроме того: «2 телегр. от К., одна от Г. и Р.». Двумя последними инициалами обозначены Гудрун и Роберт Маус. К. нам известна; это единственное упоминание о ней на страницах трех тетрадей, исписанных за три долгих года убористым бисерным почерком. Экспедиционный журнал — ненадежное место для сокровенных мыслей путешественника.

Каков был внутренний настрой Руала Амундсена на момент временного отступления в Сиэтл? «Во льды меня зовет сейчас конечно же не страсть, но ощущение, что это мой дом, —"пишет он на родину Леону и добавляет: — Нансен, несомненно, прав в своей теории течений, надо только отыскать подходящее место, чтобы в это течение попасть». Им что же, и теперь, после трех лет мрака и полного исчерпания экспедиционных ресурсов, по-прежнему движет обещание, которое он дал профессору? Или он не может примириться с тем, что «Мод» потерпела полное фиаско именно там, где «Фрам» добился величайших успехов?

Проведя в Сиэтле три недели, Руал Амундсен пишет Трюгве Гудде в Тронхейм. В этом письме нет ни слова о теориях Нансена; перед братом Кисс Беннетт можно углубиться в пучину негодования: «Стало быть, я снова в той же позиции — этакий "Летучий Голландец", обреченный пожизненно странствовать в Ледовитом океане. Вообще-то я бы должен испытывать ужасное разочарование, но не могу толком себя заставить — в нынешних обстоятельствах. Ведь фактически дома мне совершенно нечего делать. Лучше уж проведу еще несколько лет во льдах — вдали от фокстротов и боксерских матчей».

Летопись жизни полярника обернулась историей бездомного бродяги. В сущности, он может возвратиться — гостиные и спальня пустуют, ждут его. Но помыслами он во льдах. Руалом Амундсеном движет не долг, а скорее неугомонность. Он — человек без якоря, корабль в дрейфе, Летучий Голландец.

Вдобавок предстоящая экспедиция — способ рыцарским поступком поддержать самоуважение. Он не станет портить ликортскую идиллию. «Я получил много весточек от К., — пишет он в конце письма Гудде. — Слов нет, до чего я рад, что она живет за городом, в красивой местности. И что, как она говорит, мальчики ее здоровы и веселы. Слава Богу. У нее в жизни хватало неприятностей и огорчений, пусть хотя бы сейчас все будет хорошо».

Розовые чайки до Лондона так и не добрались. Когда Леон сообщает о практических сложностях, из Сиэтла приходят новые инструкции: «Закажи из розовых чаек две композиции — если уж с веерами ничего не получится. Одну подари королеве, а вторую поставь в Урбге, лучше всего под стеклом». Так эти крылатые посланцы любви и будут стоять в пустых комнатах Ураниенборга — чучела под стеклом. И стоят по сей день, птицы без истории, в стеклянной витрине музея Руала Амундсена.

Впрочем, осиротелые жилища на Бунне-фьорде не были совсем уж заброшенными. Леоново семейство поселилось в Рёдстене, и полярник легко находит выход для Ежика, недавно потерявшего работу: «Посылаю ему электр. машинку для заточки бритв, которую он может отдавать напрокат и таким образом заработать на прожитие в Урбге». Позднее он предлагает переехать туда и старшему брату Тонни, такому же неудачнику: «Ведь там он сможет разводить кур и голубей».

В Сиэтле Руал Амундсен очень быстро завязал новые знакомства. Тамошняя скандинавская колония была весьма многочисленна, и прославленному норвежцу не составило труда наладить контакты. Его сразу же принимает состоятельный коммерсант, бергенский уроженец Эйнар Бейер. Затем он нанимает себе маленькую квартирку, однако бергенец считает, что она недостаточно хороша, и, как пишет полярник Леону, предлагает взамен «свой большой, роскошный и удачно расположенный дом».

Уже через десять дней бездомный полярный мореход может констатировать, что все двери в Сиэтле для него открыты. Щедрые почитатели и новые партнеры предлагают свои услуги: «Ежедневно встречаюсь с одним датчанином, Хаммером». Таково первое упоминание этого имени.

Немногим позже Леон получает более подробное описание новой братовой опоры и надежи — крепко сбитого тридцатитрехлетнего судового маклера Хокона X. Хаммера, «сына капитана первого ранга датского ВМФ и женатого на немке, баронессе "Пумперниккель1". Он тут во всем мне содействовал. Предоставил в мое распоряжение небольшую уютную контору и помощь всего своего конторского персонала. Совершенно исключительный человек и по возвращении домой должен обязательно получить Олава. Он уже избавил и впредь избавит меня от многих расходов. Ему принадлежит фирма под названием "The Universal Shipping & Trading Co.". Для меня он друг, секретарь, консультант и т. д., и т. п.».

Часть рассказа о новом «агенте» полярник просит Леона передать в норвежские газеты как сообщение для печати. Каждый, кто помогает национальному герою в чужих портах, вправе рассчитывать на известность и симпатию общества — помимо ордена Святого Олава: «В Сиэтле Хаммер — один из наиболее почтенных граждан и пользуется изрядным влиянием как в деловых, так и в общественных кругах. Р. А. не мог бы найти консультанта и помощника лучше и толковее». Руал Амундсен обрел спасителя, обрела спасителя и экспедиция «Мод». Сходство с д-ром Куком все больше бросается в глаза.

Проведя не один год среди простодушных номадов, полярник совершенно ослеплен этим чудом делового мира: «Просто не представляю себе, что бы я без него делал. Здешние норвежцы — люди милые и добрые, но им явно недостает большинства хаммеровских качеств. Мало того, он еще и очень образован». А в довершение всего Хаммер якобы лучший друг датских принцев Оге и Акселя, которые опять же регулярно бывают в Сиэтле.

Удача вновь улыбается полярнику. 19 июля приходит известие, что стортинг ассигновал до 500 тысяч крон на доукомплектование экспедиции «Мод». И еще до конца лета полярная шхуна своим ходом прибывает в Сиэтл. Наконец-то будет произведен в высшей степени необходимый ремонт. В письме профессору Бьеркнесу Свердруп так подытоживает научные результаты: «Неудачи следовали одна за другой, два года опять прошли впустую». Прожив год среди американских ученых, Свердруп тоже отчасти восстановит свой оптимизм.

Следом за «Мод», через два дня, приезжает и г-жа Вистинг. Согласно уговору. Все поселяются в роскошном доме Начальника. Жизнь бьет ключом — походы в цирк, увеселительные автомобильные прогулки. Шоферят образованный датчанин и сам Начальник. Чтобы разместить всю команду с эскимосскими детьми, хортенской дамой и корзинами еды, одного автомобиля мало. Дожидаясь своих самолетов, полярник купил себе машину.

Пока на шхуне меняют гребной винт и иные важные агрегаты, четверо полярников лечат зубы, а это процедура дорогостоящая, ведь, по сути, речь идет о полном протезировании. «...наши зубы удалили и вместо них поставили золотые, — пишет Начальник на родину. — С виду я теперь настоящий клондайкский богач — увы, только во рту». Кроме того, он проверяет сердце и руку, сломанную во время первой зимовки. Оказывается, рука стала на дюйм короче. В остальном все с ним обстоит на удивление хорошо: «Случай уникальный и чрезвычайно интересный, как говорят доктора».

Начальник очень рад видеть в Сиэтле своих верных соратников, и тем большую досаду вызывает у него сообщение, что трое списанных членов экипажа добрались до дома за общественный счет. «То, что Ханссен, Рённе и Сундбек получают полное возмещение — до последнего эре, — для нас четверых все равно что удар прямо в лицо, — пишет он Леону. — Возмутительно и нелепо уделять столько внимания их возвращению домой. Ведь они дезертиры, и больше никто». Ожесточенную враждебность Начальника к этим троим подчеркивает запрет посылать им бесплатные экземпляры «Северо-Восточного прохода», хотя все они участвовали в написании книги и важную ее часть составили дневники санного похода Хельмера Ханссена из Анадыря.

Всю осень представители экспедиции на родине вынуждены выказывать определенное отношение к «дезертирам», которые считают, что с ними обходятся несправедливо. Однако ничуть не меньший интерес вызывает загадка Тессема и Кнудсена. Еще в начале года за ними была выслана поисковая экспедиция, хотя Начальник не слишком верит, что посланный «увалень» что-то отыщет. Лучше бы он сам вместе с Вистингом махнул в Сибирь и разрешил «загадку». Кстати, у Вистинга есть версия, которая Амундсену кажется «разумной» и которую он излагает в одном из писем Леону: «Несколько раз Тессем впадал в крайне мрачное настроение. Тогда он абсолютно ничего не терпел. Кнудсен был человек кроткий, терпеливый, но если уж злился, то себя не помнил от бешенства. В. думает, что произошла трагедия. И, по-моему, на сегодняшний день это единственно возможная разгадка. Никому об этом ни слова!»

Весной 1922 года пришла весть, что поисковая экспедиция нашла кой-какие вещи норвежского производства и обугленные человеческие останки в золе большого костра — один кремировал другого. Поскольку идентифицировать останки было невозможно, на памятнике написали имена обоих. Летом 1922 года русская экспедиция сообщила о новых находках. Сначала она обнаружила разные предметы, в том числе две герметически упакованные почтовые бандероли, из которых одна адресована директору Бауэру из вашингтонского Института магнетизма, а другая — Леону Амундсену, Христиания. И наконец, неподалеку от острова Диксон русские наткнулись на полуобглоданный труп. На внутренней стороне обручального кольца оказалась гравировка: «Твоя Полина». Это был Тессем. Объявили о находке только зимой 1923 года.

Пребывание в полярных морях не добавило Руалу Амундсену терпимости к человеческому окружению. Проходит немного времени, и он уже ссорится с норвежской колонией в Сиэтле, с городскими «трутнями». Вспыхивает «жаркая баталия», каковую он, не без гордости, описывает в одном из писем Херману Гаде. Поводом стало, собственно говоря, вполне невинное предложение вступить в ложу «Лейф Эрикссон». «Сколько раз эти Сыны Норвегии бывали у меня, но словом никогда не обмолвились о мишурной таинственности своего общества. И вот, когда мы втроем — я, Вистинг и Олонкин — пришли в клуб на официальную регистрацию, встретили нас алтарями, псалмами и прочей подобной чепухой, а вдобавок принялись разглагольствовать о том, как нам надо жить и как себя вести, да еще и потребовали соответствующих клятв, но тут я не выдержал, вспылил и по всем правилам искусства отчитал этих Сынов Норвегии, а было их сотни три. Затем мы — все трое — повернулись к ним спиной и вышли вон. Поэтому, как ты понимаешь, здешние городские трутни и я теперь не очень-то дружим».

Взаимоотношения с г-жой Вистинг тоже развиваются не лучшим образом. Она как-то не вписывается до конца в экспедиционное окружение, хотя и на кухне помогает, и за его приемными дочками присматривает. «Думаю, она будет рада уехать, и мы — Вистинг и я — тоже, — пишет полярник Леону в начале ноября. — Вистинг до некоторой степени отучил ее "важничать и чваниться", но, как я уже говорил, она не подходит».

Полярное море постепенно становится для Руала Амундсена мерилом всего и вся. Когда Леон нанял в новую команду первого пилота, сержанта авиации, он решил расставить точки над «i», хотя рабские условия контракта были прописаны вполне четко: «Нужно обязательно обратить его внимание на то, что ему — совершенно безропотно — придется выполнять любую работу: убирать собачье дерьмо и еще многое другое в таком же духе».

Весть, что полярник распорядился приобрести два самолета и нанять пилотов, не вызвала особого оптимизма в отечественных научных кругах, от экономической поддержки которых экспедиция отнюдь не отказывалась. По телеграфу Руал Амундсен отклонил увеличение контингента ученых; он бы предпочел лишнего мастера на все руки. Такой дока мало-помалу превращался для него едва ли не в идеал — человек, который все умеет, все делает, «безропотно» исполняет любой приказ.

Трем верным своим соратникам Начальник решил удвоить жалованье до 400 крон в месяц, новички же будут по-прежнему получать 200 крон: «Движущей силой должен, как и раньше, оставаться интерес». Пока русский и хортенец занимаются делами в Сиэтле, Свердруп — мастер на все руки с докторской степенью — обосновался в Вашингтонском университете, где вскоре обручится с некой американкой. Науке наконец-то улыбается счастье.

Собственно говоря, приемных дочек полярник намеревался отправить в Европу, в сопровождении бездетных супругов — судового маклера Хаммера и г-жи баронессы, — однако по зрелом размышлении возлагает эту миссию на канониршу Вистинг.

Буквально в каждом письме домой полярник давал Леону указания насчет девочек: прежде всего нужно снабдить обеих кожаными ботинками наподобие саамских чуней и следить, чтобы ноги всегда были сухие; далее, ни в коем случае не наказывать, а, напротив, воспитывать их исключительно лаской. Он прямо воочию видит Какониту в Ураниенборге, она играет в карты со старушкой Бетти. Что до Камиллы, то у нее обнаружился новый талант: «Она красивая и грациозная, так что, возможно, ей стоит заняться танцами. Она живет в танце и ни о чем другом не помышляет. Я записал обеих в школу танцев. Если у Камиллы действительно есть способности, она сможет продолжить образование в Копенгагенской балетной школе».

Внезапно, перед самым Рождеством, полярник принял решение и насчет себя самого. Он навестит «сэра Алекса Макензи, самого авторитетного специалиста по сердечным болезням во всем мире. На здешние обследования вполне полагаться нельзя, — пишет он Леону. — И возможно, Макензи вправду сможет дать мне хороший совет. Думаю, больше всего мне докучают последствия долгих темных зим. Вдруг он найдет для меня лекарство». Куда же полярник отправится за хорошими советами и укрепляющими каплями для своего больного сердца? Естественно, в Лондон.

Поскольку о разрыве отношений не было и речи, не исключено, что мысль о кардиологе принадлежала Кисс. Ведь ему необходим предлог. В письмах он не раз просил своего неугомонного друга Гаде наведаться к ней в новое «суррейское имение, где, как говорят, просто замечательно». Но зачем довольствоваться чужими рассказами, когда можно съездить самому и увидеть недосягаемые красоты собственными глазами?

Словом, компания отъезжающих увеличилась до четырех человек, и по окончании рождественских праздников из Сиэтла выезжают двое детей и двое взрослых. Кстати, с сиэтлским Рождеством экспедиции «Мод» связана странная история — о рождественском подарке Вистингу.

В книге Одда Арнесена «Руал Амундсен — каким он был» подробно описано, как Амундсен якобы под строжайшим секретом переправил в Сиэтл некую вожделенную хортенку. А в рождественский вечер устроил самое настоящее шоу: «Внезапно раздвижная дверь столовой открывается, и — Вистинг не верит своим глазам! — рядом с Амундсеном стоит его жена. Амундсен с добродушной улыбкой соединяет их руки, наслаждаясь своим маленьким триумфом. Вот какой он был».

Г-жа Вистинг донельзя убивалась, когда весной 1922 года впервые прочитала в газете эту историю о рождественском подарке. «Скажите, разве газетам дозволено печатать собственные домыслы и вообще все, что заблагорассудится? — спрашивает Элиса Вистинг в письме управляющему делами экспедиции. — Ведь история о рождественском подарке Вистингу — ложь, от первого до последнего слова».

Как совершенно справедливо отмечает г-жа Вистинг, это ложь, однако по структуре своей — типичный плод воображения полярника, о чем говорят и секретность осуществления, и театральный эффект. Попутно газета поет хвалы верному Вистингу, опять-таки целиком и полностью в духе Амундсена. Хортенского мастера на все руки отныне будут изображать надежной опорой национального героя — достойным человеком, заменившим вероломного Хельмера Ханссена. Ради большого дела его жене придется волей-неволей мириться с ролью «маленького триумфа» полярника в мрачные годы поражений.

Примечания

1. Пумперниккель — пряник (нем.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2017 Норвегия - страна на самом севере.