Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Глава 32. Колумб воздуха

Модхейм — так Амундсен назвал свою зимовочную базу на побережье Аляски. Это название — тактический ход, чтобы никто не подумал, будто он оставил свою шхуну. Напротив, воздушная экспедиция представляла собой самый передовой отряд полярного предприятия, подобно той сухопутной группе, что в свое время вместе с собаками и санями обосновалась во Фрамхейме. Разница лишь в том, что, когда задача будет выполнена и полюс покорен, шхуна за ними не придет. Они сами на самолете вернутся к «Мод». Хотя сначала полярнику придется, пожалуй, совершить триумфальное турне по метрополиям цивилизованного мира — Париж, Вена, Рим, Лондон. Возвращение в дрейфующие льды вряд ли будет сопряжено с большими опасностями.

Вместо мыса Барроу, самой северной оконечности североамериканского континента, Руал Амундсен решил высадиться чуть южнее, в тихом, безмятежном Уэйнрайте. Тамошняя прибрежная полоса вполне годилась для взлета и посадки; к тому же пять сотен обитателей Барроу могли на поверку оказаться надоедливыми.

Здесь, на суровом, иссушенном ветрами побережье, чуть выше 70-го широтного градуса, Руал Амундсен строит дом. На первых порах жильцов всего трое: Начальник, лейтенант-пилот да оператор; по окончании съемок геройской идиллии «Холмс» заберет Лунна.

«Работа у нас продвигается быстро», — записывает Начальник на первых страницах экспедиционного дневника. Маленькая удобная тетрадь не станет лишним весом в тот день, когда самолет поднимется в воздух. «Столовая, кухня и наши 2 спальни уже готовы. Плита расположена посередине кухни, а обеденные столы — между ней и окном. Практично и удобно. С питьевой водой тоже все замечательно; правда, в ней кишат мелкие насекомые, но после кипячения они не смущают».

При всей своей суровости Руал Амундсен испытывал редкостную тягу к домашнему очагу. Он не питал пристрастия к зимовкам в пещерах и хижинах а-ля Нансен и Юхансен. Ему хотелось, чтобы все было «красиво и практично». В Модхейме не только есть две спальни: «Третьего дня О. застелил полы непромокаемой парусиной. А нынче я повесил синие портьеры, мы обживаемся! О. и я считаем, что люди должны говорить о норвежцах только по-хорошему». Уютный дом для полярника дело чести — вдруг сюда забредет ненароком заплутавшая эскимоска.

Начальник берет на себя кухню; Омдал столярничает, из двух обитателей Модхейма он вообще более ловкий: «О. целиком и полностью подходит для этого предприятия, он дельный, работящий, аккуратный и очень обходительный». Да, долговязый, нескладный, похожий на мальчишку лейтенант был вполне во вкусе Начальника. Оскар Омдал любил приключения и охотно во всем участвовал, эти черты требовались самой природой предприятия; но помимо выполнения поставленных задач никаких амбиций иметь нельзя — ни на лидерство, ни на особые результаты. Одд Дал, следовавший на борту «Мод» с кёртиссовским самолетом, был, как со временем выяснится, человеком совсем иного склада. Однако, учитывая свою задачу и свой нрав, Начальник поступил правильно, выбрав своим спутником в этом рискованном предприятии трудолюбивого, обходительного, но куда менее требовательного и вдумчивого Омдала.

Лейтенант тоже доволен их совместной жизнью. «Капитан ведет хозяйство и стряпает для меня, — пишет он в одном из писем Лунну, — прямо-таки изощряется в приготовлении всяких вкусностей. Замечательно — изумительные пироги и деликатесы да рюмочка к обеду. Словом, я живу хорошо».

Уютному дому в Уэйнрайте недостает только одного — детей. Но Руал Амундсен, как не раз бывало, находит замену. На сей раз это щенок Колумб и рыжий лисенок Миккель. «Миккель и Колумб — закадычные друзья. Играют вместе, будто знакомы всю жизнь. И, судя по всему, Миккель может делать со щенком что угодно. Да, вот так и живем». Полярник извлек урок из потасовки с медвежонком Мари и знает, что надо запастись терпением: «Я очень люблю Миккеля, но ответная любовь пока заставляет себя ждать».

Однако больше всего оба конечно же пекутся об «Элизабет», у которой теперь есть собственный новенький ангар. «Он заботится о самолете, как о ребенке», — отмечает Начальник. Ежедневный уход — обязанность лейтенанта. А вот полярник предается горделивым мечтам о будущем.

В конце ноября Руал Амундсен покидает Модхейм. Сначала он отправляется на север, к мысу Барроу. Находит там почтмейстера и нужное санное снаряжение, чтобы продолжить путь. 1 декабря он записывает в дневнике, что скоро «выезжает в Диринг на упряжке Магидса». Всего через неделю он уже в торговой фактории: «Я остановился в фактории Магидсов, которой сейчас управляет м-р Генри».

Много позже в одном из своих коротких писем Бесс Магидс утверждала, что несколько раз встречала Руала Амундсена в Диринге. Собственный его дневник свидетельствует, что на этот раз ему пришлось довольствоваться обществом управляющего-мужчины. Так или иначе, через три дня полярник из фактории уезжает. Его снова обеспечили собаками и снаряжением семейства Магидс. Но теперь его, кажется, влечет другая женщина.

Руал Амундсен берет курс на Ном. В автобиографии он описывает этот санный переход как самый трудный из всех, какие ему довелось совершить. Добравшись до поселка старателей в годовщину покорения Южного полюса, 14 декабря, он сухо сообщает Леону: «Поездка была довольно утомительная, но сердце мое справилось хорошо».

Обосновывая необходимость этого стомильного перехода, полярник говорит, что хотел узнать новости о «Мод», сверить часы и «подсобрать материалов для новой книги». Что-то подсказывало ему, что пятнадцати-двадцатичасовой перелет, при всей его сенсационности, недостаточно богатый материал для книги. И вообще, санный поход — обязательная принадлежность повести о полярном путешествии. Да и тяга к цивилизации была сильна. «Теперь тут есть жизнь», — писал он в Модхейме, но временами Руала Амундсена с его непоседливым, беспокойным характером наверняка одолевала скука.

В Номе его всегда встречали как желанного гостя, а потому он тотчас устраивается в удобном жилище с ванной и всем прочим. Старая добрая Мэри хлопочет по хозяйству. Об Омдале он ничуть не беспокоится. «Он превосходно обеспечен и отлично там перезимует. Лучше нашего дома на всем побережье не сыскать». Полярник не упускает случая сообщить Леону, что спекулянты недвижимостью уже готовы купить этот дом: «Думаю, тысяч пять долларов за него дадут, что нам, понятно, не повредит».

В Ном Руал Амундсен приехал пожить полной жизнью. Не исключено, что это последняя возможность перед великой вечной зимовкой в Ледовитом океане. Своему другу Херману Гаде в прекрасное Рио он прямо пишет: «Вероятность, что мы ляжем там костьми, чертовски высока». Но в старательском поселке жизнь бьет ключом. И Леону, который проводит зиму на южных курортах вроде Ниццы и Баден-Бадена, он сообщает о веселых рождественских и новогодних забавах. Пятидесятилетний полярник в прекрасной форме: «Сбросил в походе 10 кило и, как говорят, выгляжу на редкость хорошо. Худой, как щепка, а чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было».

Уже через два дня по приезде полярник получает депешу о местонахождении «Мод». «Отлично. Лучше и быть не может, — записывает он в дневнике. — Успех наполовину обеспечен. Теперь дело за Омдалом и за мной».

Прежде чем рискнуть жизнью в такой крупной игре, Руалу Амундсену нужно распутать целый ворох эмоциональных сложностей. Вероятно, это и была главная причина визита на телеграф в Номе. Без малого год минул с тех пор, как он простился в Лондоне с Кисс. А тем временем свел знакомство с аляскинской красавицей. И после плавания на «Виктории», вероятно, послал Кисс сигнал, о котором в одиночестве Модхейма успел пожалеть и который позднее назовет непростительной ошибкой.

Почта из Нома до Лондона и обратно шла около семидесяти дней. Поэтому именно с помощью коротких телеграфных депеш надо за четырнадцать суматошных дней разобраться в недопониманиях. Просьбы, жалобы, заверения летают туда-сюда, и наконец полярник может облегченно вздохнуть. «Слава Богу, скоро все войдет в давнюю колею, — пишет он в дневнике 8 января. — Я достаточно долго был изгнанником и бездомным». Летучий Голландец пришел в гавань.

В день тридцатисемилетия Кисс, 10 февраля 1923 года, полярник пылко записывает в дневнике: «Все мои наилучшие пожелания, наилучшие мысли и сердечнейшие приветы — тебе!»

25 января — всего два дня назад он получил из Лондона последнюю телеграмму — полярник начинает новую, чрезвычайно важную акцию. Шлет адвокату Гудде в Тронхейм такую депешу: «Примите все необходимые меры, чтобы по закону закрепить Урбг за Элизабет». Полярник вновь намерен подтвердить свою любовь, преподнеся ей в дар родной Ураниенборг. Только на сей раз не от большого богатства; он действует под экономическим прессом.

В разгар выяснения отношений пришла деловая телеграмма от X. X. Хаммера. И она предвещала недоброе.

Наверно, именно тогда, в январе 1923 года, полярник впервые отдает себе отчет в том, что с финансовой точки зрения находится на краю пропасти. Средства экспедиции исчерпаны, управляющий вынужден выплачивать жалованье и покрывать текущие расходы из собственного кармана. Самая острая проблема — долги в Сиэтле, составляющие сейчас около 20 тысяч долларов. Осенью Хаммер с женой ездили в Европу и виделись с Леоном Амундсеном. Управляющий встречает «генерального директора» холодной неприязнью. Вежливо, но решительно он отказывается брать на себя американские издержки экспедиции, поскольку полярник сообщил ему, что долги уже погашены деньгами дона Педро. В свою очередь Хаммер упорно твердит, что все закупки произведены по доверенности и с одобрения Руала Амундсена, хотя «составить себе полное представление о закупках и расходах было невозможно». Так Хаммер пишет в объяснительном письме Леону, говоря о сумбурном и хлопотном периоде перед отплытием экспедиции из Сиэтла. Он уверяет управляющего, что еще тогда предупредил полярника о растущих расходах, «но Руал только рассмеялся и сказал, что я их все же осилил».

Полярник всегда уезжал от своих дефицитов в твердой уверенности, что дефицитные статьи прошлого окупятся золотом будущих подвигов, таков был его принцип. Вдобавок на этот раз он действовал через двух управляющих, которые находились на разных континентах и толком не имели информации о фактическом положении дел на противоположной стороне Атлантики. До поры до времени — вдали от цивилизации — полярник чувствует себя в относительной безопасности. «Рыбка, кажется, и впрямь с гнильцой, но в каком именно месте, я сейчас определить не смогу», — пишет он Леону.

Теперь Руал Амундсен пробует найти финансовую соломинку и выбраться на сушу на Леоновой стороне Атлантики. Он разделяет сомнения брата в честности Хаммера: «Ты, безусловно, поступил благоразумно, решив не связываться с ним». В то же время у него есть все основания избегать разоблачительной конфронтации: «Хаммер, вероятно, отчасти виноват в дефиците, хоть я и не берусь этого утверждать. Однако нельзя не принимать во внимание, что он много раз спасал экспедиционные финансы». Полярник юлит, ведь в глубине души он знает, кто на самом деле несет ответственность.

Когда традиционная морская экспедиция стремительно расширилась, включив в себя еще и воздушную экспедицию с собственной базой, расчетные затраты полностью вышли из-под контроля. Руал Амундсен начал осуществлять новый план, финансируя его из бюджета старого плана, отменить который было невозможно. И стоило это наверняка дорого.

Поэтому обращенная к адвокату Гудде просьба Руала Амундсена по закону закрепить Ураниенборг за Кисс означает, что он хочет сберечь свой дом в случае возможного банкротства, а равно — что по меньшей мере столь же актуально — в случае возможной гибели. Если он не переживет перелет, дом на Бунне-фьорде не станет добычей кредиторов, а отойдет его законной наследнице — Кисс.

«Спасибо, что ты так быстро все уладил с Ураниенборгом, — позднее пишет Руал Амундсен Трюгве Гудде. — Ведь дело это совершенно законное, поскольку имение "переводится" уже 4 года». С помощью доверенности от 1918 года адвокат за весенние месяцы составил документ о передаче Ураниенборга. Чтобы не делать имя Кисс Беннетт достоянием гласности, собственность записана на Нильса Гудде. Старший брат в это время находился в Новой Зеландии, где торговал лесоматериалами и выполнял функции норвежского консула.

14 марта Руал Амундсен делает еще один решительный, но опрометчивый шаг, касающийся второго имения на Бунне-фьорде. Дневник: «Нынче телегр. Нансену [адвокату. — Т.Б.-Л.], попросил его продать Рёдстен, чтобы кредиторы хоть ненадолго оставили меня в покое». Кредиторы уже начали наседать на него через один из банков в Номе. «Они вправду подумывали взять меня под арест, — пишет он Леону. — В делах американцы холодны как лед».

Адвокат Нансен немедля обращается за разъяснениями к Леону Амундсену, который находится в Ницце. Леон просит адвоката подождать развития событий, ведь «продажа Рёдстена покроет лишь часть долгов». Спасти полярника могут сейчас только две вещи — новое правительственное ассигнование или беспримерный подвиг. Дневник свидетельствует, что полярник рассчитывает на второе: «Если перелет удастся, мое дело в шляпе».

В остальном зимовка в Номе проходит отнюдь не под знаком депрессии. Полярник с увлечением занимается местным спортом — гонками на собачьих упряжках. Он постоянный участник состязаний в женском разряде и не сходит с дистанции, пока праздник не кончается, иной раз уже под утро.

Жизнь в старательском поселке была более чем богата впечатлениями и событиями, хотя отнюдь не всё одинаково годилось для задуманной книги. Он даже успел получить весточку-другую из Ураниенборга, от своих приемных дочек. Девочки проводили там зиму в обществе двух пожилых служанок. Камилла заверяет, что они с Каконитой «девочки смышленые и послушные», в школе успевают хорошо. Пока они ждут «Дедушку», к ним приходил другой человек: «Здесь был священник, окрестил нас, и теперь мы христианки».

13 апреля 1923 года Руал Амундсен щелкает бичом, погоняя одиннадцать упряжных собак, и берет курс на Уэйнрайт. В одиночку. Теперь его может спасти только чудо.

Без малого месяц спустя, 9 мая [в автобиографии Амундсен указывает дату 13 мая. — Пер.], санный поход благополучно завершается в Модхейме. «Такая радость — снова увидеть Омдала и услышать, что все в порядке. "Элизабет", тщательно закрепленная, стояла в снегу. Готовая к перелету».

Исключительно сенсационный по тем временам дальний перелет в экстремальных климатических условиях, над огромными неведомыми территориями был назначен на 20 июня 1923 года. Первый после сборки аэроплана пробный полет состоялся уже через два дня по возвращении полярника в Уэйнрайт. Эта дата, 11 мая, собственно, и станет памятным днем в истории экспедиции.

На глазах у первооткрывателя Южного полюса и кучки местных жителей лейтенант Омдал сумел поднять оснащенную лыжами «Элизабет» с промерзшего аляскинского берега и стал набирать высоту. По тогдашним экспертным оценкам, это было немалое достижение для машины, доставленной в Уэйнрайт прошлым летом в трех огромных ящиках и после арктической зимовки собранной там без помощи специалистов-техников. «Элизабет» могла летать!

Лейтенант делает круг над поселком Уэйнрайт. Затем металлическая птица возвращается и на малой высоте идет над замерзшим морем. Здесь я передам слово самому Руалу Амундсену, который записывает в дневнике: «Он прошел очень низко над домами, над самыми крышами. И приземлился на заливе, в нескольких метрах от места взлета. Левая лыжа зарылась в снег, машина описала полуоборот и завалилась на правое крыло. Правда, без опасности для жизни. Мы бегом бросились к аэроплану. Стойка шасси, к которой крепилась левая лыжа, была сломана. О. рассказал, что мотор работал очень неважно. Завтра он представит письменный отчет. После этого инцидента у меня мало надежды на какой-либо полет. По всей видимости, нам подсунули халтуру».

Через два дня после злополучного пробного полета у Руала Амундсена появляется возможность послать весточку на Большую землю — с почтальоном, который направляется в Нордвик. Он вручает почтальону телеграмму и два письма, адресованные самым главным людям его жизни — Кисс и Леону. Только через месяц управляющий — он теперь находится в Дувре, в Англии, — получает телеграмму о том, что перелет к Северному полюсу не состоится. За это время по обе стороны Ледовитого океана много чего произошло.

14 мая, уже после отъезда почтальона, полярник пересмотрел свое решение. «Невзирая ни на что, думаем лететь. О. чинит шасси и укрепляет его. Когда закончит с этим, займется мотором. Все непременно получится!» Записывая это отчаянное волевое решение в черный дневничок, наедине со своими мыслями, в Модхейме, Руал Амундсен смотрит в окно и, обращаясь к миру, задает главный вопрос: «Что вы все скажете, если мы опустим руки?»

Пуночки порхают вокруг дома, большие стаи серых гусей пролетают в вышине. Почему бы не полететь и «Элизабет»? Через несколько дней шасси отремонтировано, самолет совершил лыжную пробежку по склону. «Виды на полет, таким образом, очень хорошие».

По сравнению с экспедицией к Южному полюсу перелет к Северному полюсу — предприятие, лишенное запаса надежности. Либо самолет достигнет одной из двух своих целей — мыса Колумбия или Свалбарда, — либо в мире станет на две человеческие жизни меньше. Руал Амундсен не предпринял никаких мер безопасности, ни на побережье Аляски, ни в Северной Гренландии, ни на Свалбарде. Все свое внимание полярник сосредоточил на взлете; что же до превратностей пути — будь что будет.

Однако на родине, в Норвегии, был поставлен вопрос: что, если капитану Амундсену и его бесстрашному спутнику придется совершить посадку где-нибудь в Северном Ледовитом океане и дальше идти на лыжах, — так, наверное, надо бы кому-то держаться наготове, встретить их у кромки льдов?

Норвежская армия решает выслать на Свалбард спасательную экспедицию — военный транспорт «Фарм» и два самолета для обеспечения рекогносцировки. Обойдется это круглым счетом в 100 тысяч крон. Но: «Руал Амундсен — человек такого масштаба, что нельзя сидеть сложа руки, если ему грозит опасность», — заявляет министр обороны маленькой страны.

Неожиданно объявляется еще и частная экспедиция, организованная опять-таки для спасения полярника. «Дядя Хокон» скооперировался с фирмой «Юнкере» и создал второй комитет по встрече, с кинооператором и собственным самолетом. Весть о том, что датчанин-американец Хаммер выезжает на Шпицберген с собственным самолетом дальнего действия и первоклассной пилотской командой, тотчас возбуждает у норвежцев подозрения. Ведь значительно ближе слетать на Северный полюс и обратно со Шпицбергена, нежели с Аляски. Может, Хаммер и немцы из «Юнкерса» отправились на Свалбард, чтобы перехватить у Амундсена победу? Всю весну норвежские газеты наперебой строили домыслы.

«Ни в коем случае нельзя забывать о множестве мелочей», — записывает полярник, вероятно полагая, что цитирует себя самого. Ведь все знают его как дальновидного стратега и мастера деталей. «Одного винтика» достаточно, чтобы все пошло насмарку, заявляет в интервью заокеанской газете полярный летчик Трюгве Гран.

Кое-что Руал Амундсен забыл, только вот что именно? Винтик или гайку? Может, вообще не «мелочь», а что-то действительно большое и важное? Вдруг вес горючего слишком высок, дистанция слишком велика, мотор слишком маломощен? Вдруг вообще совершенно невозможно пересечь Ледовитый океан на самолете? Вдруг аэроплан, способный выполнить эту задачу, еще не построен? Какой тогда смысл в том, что все винтики на месте, стойка шасси починена, пакет с бутербродами лежит в кабине? Флаг, во всяком случае, тоже наготове. «Вообще-то флаг нужен бы прямо сейчас, — пишет полярник 7 июня, — но мне стало жалко вывешивать наш красивый шелковый флаг в густом тумане, который за весь день так и не рассеялся». Лучше приберечь его для Северного полюса. Там наверняка будет ясно.

И вот наступает 10 июня, еще одна знаменательная дата. Новое летное испытание. Отчет краток: «Утром при попытке поднять аппарат в воздух стойка шасси опять сломалась». Итак, все было кончено. Оставалось только ответить на вопрос: что скажет мир?

На следующий день лейтенант вручает легендарному открывателю четыре лютика — первые в этом году. Маленькое утешение. И день ясный, небо голубое. «Только подумать — если бы все у нас было в порядке! Но думать об этом бессмысленно. Толку-то никакого. Однако ж взбучку они получат, эти умельцы, что делали самолетное шасси».

За день до несостоявшегося перелета телеграмма об отмене воздушной экспедиции достигла Норвегии. Полнейшее разочарование. Армия отозвала спасателей. Иллюзий больше нет. Кто виноват? Рекламщик Хаммер? Или другой американец, тоже датского происхождения, этот Ларсен, подсунувший норвежцу никудышный «юнкерс»? Или, может, сам национальный герой, Руал Амундсен, вправду утратил былую силу и просто дурачит весь мир?

В тот день — 20 июня, — на который был назначен перелет, начальник экспедиции просыпается и видит сияющее солнце и ясное небо. Погода как по заказу для перелета. «Хочется рвать и метать, — записывает он, вслух не говоря ни слова. — Бог весть, поможет ли мне хоть кто-нибудь следующим летом взлететь со Шпицбергена. Надо умудриться достать 100 тыс. крон». Сколько бы ни ломалось шасси — решимость Руала Амундсена не сломлена. У него зреет новый план. Теперь его база будет на Шпицбергене. Вдобавок чутье подсказывало, что доверие к нему как к объекту инвестиций очень упало. Стараясь вытеснить эти мысли, он составляет смету расходов, которая не имеет ничего общего с реальностью. Так он поддерживает в себе оптимизм.

Взамен разбитой мечты полярник первым делом заводит себе новых питомцев — двух птенцов, которых, может статься, научит летать. Но и на сей раз его ждет неудача. «Один птенец ночью подох, второй утром вырвался на волю. Увы! — пишет он в дневнике. — Вполне естественно для старого холостяка!»

16 июня 1923 года — в этот день Амундсену исполнился пятьдесят один год — начинается демонтаж «Элизабет». «Сейчас на берегу остался один остов». И в этот же день терпит аварию «Кристина», при последней неудачной попытке вылететь в разведочный полет над Ледовитым океаном.

У Новосибирских островов «Мод» вмерзла во льды, однако оптимистическим надеждам Начальника на подлинный ледовый дрейф сбыться не суждено. Используя шхуну в качестве базы, сержант Дал вместе с Вистингом фактически сумел совершить несколько пробных вылетов, причем стартовал с пакового льда. Позднее Руал Амундсен назовет их первыми полетами «над настоящими дрейфующими льдами». Но в тот летний день все было кончено, и в своих мемуарах Одд Дал мог констатировать, что для арктических условий самолет оказался абсолютно непригоден: «"Кёртисс-Ориоль" создавался в расчете на калифорнийские условия, это комфортабельный, прекрасно оснащенный аэроплан для "воскресных" полетов, который отлично доставит голливудских кинозвезд к месту съемок». Иными словами, в Ледовитом океане он вроде пони в Антарктике — совершенно некстати.

8 августа в Модхейм прибывает «Холмс». Руал Амундсен решил при первой же возможности телеграфировать производителю самолетов Кёртиссу и спросить, «не обеспечит ли он нас новым аппаратом»; теперь капитан «Холмса» вручает полярнику пачку телеграмм, в том числе одну от Хокона X. Хаммера. Она гласит, что в его распоряжении находится «юнкере», готовый вылететь «from here1».

Отправляя эту телеграмму, Хаммер вместе со своей летной немецкой командой был еще в Норвегии. Многие строили домыслы насчет того, в какой мере сам Хаммер готов отважиться на перелет к Северному полюсу. Кое-что американский датчанин решительно отмел; «единственное спортивное решение» — предоставить все материальные ресурсы в распоряжение Амундсена.

Однако и новое предложение Хаммера встретили в Норвегии неблагосклонно — какой там благородный жест? «Беспардонный трюк немецкой фирмы "Юнкере"» — вот что это такое. В необычайно резком комментарии столичная «Дагбладет» писала: «Все это здорово напоминает ситуацию человека, который так долго толковал о самоубийстве, что в конце концов ему не осталось ничего другого, кроме как повеситься. Он едва успел чудом избежать смерти в объятиях полярной ночи, а любезный друг м-р Хаммер уже настоятельно приглашает его совершить новый смертельный перелет к полюсу, на том самом аэроплане, который предприимчивый сиэтлский маклер снарядил, чтобы "защитить" жизнь Амундсена от опасности».

Все это, бесспорно, смахивает на русскую рулетку, но, получив телеграмму и глядя в дуло револьвера, полярник видит лишь проблеск надежды: «Депеша побудила меня срочно выехать на юг и принять предложение». Такими словами Руал Амундсен заканчивает дневник несостоявшейся экспедиции.

На сей раз он предпочитает не слушать другой голос: «Советую отказаться от проекта Хаммера». Эта телеграмма была от Леона.

Комментарии

Для сравнения общий налет Нагурского летом 1914 года составил не менее 16 часов.

Примерно так же показали себя изящные скоростные американские машины в апреле 1934 года при спасении экипажа и пассажиров после гибели парохода «Челюскин» в Чукотском море.

Примечания

1. Отсюда (англ.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2017 Норвегия - страна на самом севере.