Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Глава шестая. Долгожданный успех

«На пути в Копенгаген судно "Тингвалла" целые сутки стояло в порту в Кристиании. Но Гамсун не сошел на берег, — пишет Туре Гамсун. — На этот раз он плыл в Копенгаген. Денег у него было не больше, чем перед отъездом отсюда, друзей, как и тогда, в городе не было; как и тогда, он всем был чужой. К тому же он дал себе клятву, что, пока не одержит победу, ноги его не будет в Кристиании. Но эти сутки в порту, этот добровольный карантин, помимо его воли высвободили в нем такие мощные силы, которые уже в ближайшие месяцы обеспечили ему победу.

Гамсун в одиночестве бродил по палубе, и, словно во сне, вставали перед ним знакомые серые очертания города, он не испытывал ни малейшей радости от свидания с ним, но и не малейшей горечи. Его одолевали воспоминания, но они уже были не такие мучительные и не причиняли прежней боли — все это было уже далеко от него.

...И тут к нему пришла будущая книга... Он открыл сумку и достал свои записи.

...Весь вечер он просидел на скамье на палубе — он работал, как в лихорадке... Это были еще сырые наброски, сделанные наспех, как попало. Но книга уже сложилась у него в голове, он уже знал дорогу».1

Поэтому, приехав в Копенгаген, Кнут сразу же снял дешевую комнату и стал писать «Голод». Денег у него почти не было, время поджимало, а замысел книги просто жег его. Он писал и днем, и ночью, и удовлетворение от ощущения того, что пишет он хорошо, придавало ему сил.

Именно в это время у него родилась привычка писать в темноте, не зажигая света. В «Письме к немецкому переводчику» от 27 декабря 1908 года он поясняет:

«Большая часть моих произведений была написана ночью, когда, заснув на пару часов, я иногда внезапно пробуждаюсь. Сознание ясное, и чувства мои обострены. Карандаш и бумага всегда лежат наготове, у кровати. Света я не зажигаю. Стоит мне ощутить этот хлынувший поток образов, как я тут же начинаю записывать в темноте. Это стало столь привычным, что для меня не составляет никакого труда расшифровывать утром свои записи.
Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто в моем сочинительстве есть что-то мистическое: то, что я сочиняю в темноте, по ночам, это всего-навсего привычка, которая сложилась в те годы, когда у меня не было возможности ночью зажигать свет и мне приходилось обходиться без него»
.2

За короткое время Гамсун написал тридцать страниц. Теперь надо было показать их редактору. Денег у Кнута не оставалось. Правда, по приезде в Копенгаген он, по совету Виктора Нильссона, познакомился с редактором журнала «Ню Юрд» — «Новая земля» — господином Карлом Беренсом. При первой же встрече Беренс купил у Гамсуна статью о Кристофере Янсоне.

Кнут очень ценил сотрудничество с журналом, потому что был буквально поражен списком его авторов — Эдвард и Георг Брандесы, Август Стриндберг и Ула Ханссон.

Но вот «Голод» автор тем не менее решил предложить не в «Ню Юрд», а в газету «Политиккен». Дело в том, что газету возглавлял брат Георга Брандеса,3 которым Гамсун всегда восхищался.

Эдвард Брандес4 принял молодого писателя лично. Впоследствии эту встречу изобразил шведский писатель Аксель Лундегорд, которому о ней рассказал сам Брандес.

«— Сегодня ко мне в редакцию, — сказал Брандес, — приходил поговорить один норвежец. Само собой, он принес мне рукопись! Но меня, честно говоря, поначалу заинтересовал больше автор, чем его творение. Я редко когда встречал людей в таком жалком состоянии. Если бы только его одежда была в лохмотьях! Видели бы вы его лицо! Уж вы-то знаете, что я не сентиментален, но меня его лицо потрясло.

Я стал смотреть его рассказ. Для моей газеты он был слишком велик: занял бы полномера. А для фельетона в подвале с продолжением в следующем номере — слишком мал. Я тут же сказал об этом норвежцу и хотел уж было вернуть ему рукопись, но тут посмотрел в его глаза за стеклами пенсне... и не смог отказать. Я пообещал прочитать его рукопись и записал его имя и адрес. Он откланялся.

Я не сразу стал читать рассказ, а принялся за свою текущую работу, но все никак не мог выбросить из головы норвежца, его бледное лицо и подрагивающие губы. Он произвел на меня очень сильное впечатление, не могу даже передать словами какое... Но теперь-то я уже все понял.

Я отправился домой и прихватил с собой его рукопись. И после обеда стал ее читать. Чем дальше я ее читал, тем больше она мне нравилась. Ее автор был не просто одарен, как многие другие литераторы. В его рукописи было что-то от Достоевского...

Прочитав половину, я вдруг понял, что автор живет в Копенгагене впроголодь. Мне стало невероятно стыдно, и я немедленно послал ему десять крон.

Потом я вновь продолжил чтение. Чем дальше я читал, тем стыднее мне становилось. А, закончив чтение, я чуть не умер от стыда».5

Гамсун действительно голодал в это время, его фантазии были полны «картин лихорадочных душевных метаний». В письме к Эрику Скраму он пишет:

«Я мог бы — порази меня Бог! — заполонить мир. Но если уж Достоевского считают безумным, то что скажут обо мне? Ведь все те странности, о которых пишет Достоевский в трех известных мне книгах, а других я и не читал, и даже большие странности я переживаю каждый день, стоит мне только пройтись по Готерсгаде. Увы!
Вы понимаете, что я совсем не стремлюсь к тому, чтобы заинтриговать Вас. Я лишь прошу позволения посвятить Вас, Вас одного, в эту тайну; я так взволнован, я плачу. Нет на свете людей, переживших большие муки душевного бреда, чем я. Кое-какие из них я перенес в "Голод", но сейчас все думают, что безумные поступки, совершаемые "Андреасом Тангелом", — последствия голода. Но это не так. Увы!
Люди, вероятно, вообще считают меня сумасшедшим. Но я — черт возьми! — не сумасшедший!
...Однако мои нервы в ужасном состоянии. Этого я не отрицаю».

Эдвард Брандес оказался порядочным человеком: он не только оценил талант «норвежца», но и помог ему напечатать «рассказ» в «Ню Юрд».

До сих пор критики спорят, почему появившийся в ноябрьском номере журнала фрагмент «Голода» был, по просьбе самого Гамсуна, напечатан анонимно, ведь Кнут всегда не просто хотел, а стремился стать знаменитым.

Недоброжелатели писателя утверждают, что это было своего рода кокетством, стремлением разжечь интерес к книге, которая, по твердому убеждению Гамсуна, должна была стать «прорывом». Надо честно признать, что в желании прославиться нет ничего особенного, ибо стать известным мечтает, пусть даже в глубине души, любой литератор. Очень может быть, что Гамсун смог реально оценить свою книгу — и потом, выражаясь современным языком, «раскрутить» себя.

Пусть так, но каких нечеловеческих затрат — моральных и физических — эта «раскрутка» потребовала!

В рождественские дни 1888 года он пишет Скраму: «Вчера у меня было кровотечение горлом, но не сильное, и уж тем более не такое сильное, как в прошлый раз. Стало быть, что-то не в порядке с горлом или желудком. Но я всегда прихожу в странное состояние при виде собственной крови». А в письме Нильссону в январе 1889 года просит простить его за долгое молчание, поскольку «все равно это были бы письма о голоде, полные жалоб, а такие письма получать не очень-то приятно, а мне неприятно и писать их; такой уж, знаете ли, у меня нрав».

Гамсун имел право на кокетство, даже если оно имело место, и на славу, теперь уже совершенно очевидно, заслуженную.

Как бы то ни было, но после публикации отрывков из «Голода» скандинавский Парнас стало лихорадить: не заметить этого произведения было просто невозможно. Особенно интересует публику имя анонима.

В статьях, опубликованных в период с 19 по 30 ноября 1888 года в норвежской газете «Верденс Ганг», критиками ведется оживленная дискуссия как о самой книге (мы намеренно не называем «Голод» романом), так и о ее возможном авторе. В последней статье (от 30 ноября) высказывается предположение, что это Кнут Гамсун, «проживающий нынче в Америке, откуда он несколько раз присылал статьи в нашу газету».

Исследователи творчества Гамсуна также высказывают предположение, что он не хотел раскрывать свое имя до тех пор, пока вся книга не будет написана, ведь к тому времени «Голод» был уже почти завершен. В письме другу он говорил, что хотел бы издать его анонимно — уж больно «неприличной» и скандальной получилась книга.

Опубликовать отрывок Гамсуна вынудила нужда — и в том нет никаких сомнений. Самое удивительное, что именно нужда и голод и принесли ему известность.

Как только стало понятно, что «Голод» действительно написан Кнутом Гамсуном, дела его пошли на лад. Его, наконец, приняли в литературное общество. Он познакомился с Александром Хьелланном, Хансом Йегером и, конечно, Эриком и Амалией Скрам.6

А вот с деньгами у Гамсуна по-прежнему было плохо. Правда, «Голод» решил издать П.Г. Филипсен, которому принадлежал «Ню Юрд», и даже выплатил писателю аванс (100 крон), не дожидаясь сдачи рукописи, над которой тот продолжал работать, но эти деньги были немедленно Гамсуном потрачены. По одной версии, на уплату долгов, по другой — на короткую поездку в Швецию.

На что же жил писатель? Мы не раз говорили, что судьба была к нему благосклонна. Вот и теперь у него нашелся благодетель — вновь торговец, меценат, издатель «Библиотеки для тысячи домов» норвежец Юхан Сёренсен. Господин Сёренсен прислал Кнуту, в ответ на его просьбу, двести крон и предложил выплачивать ежемесячную стипендию. Деньги Гамсун с благодарностью принял, а вот от стипендии отказался — он уже надеялся на постоянный заработок.

На присланные Сёренсеном 200 крон Гамсун покупает себе приличную одежду и снимает другую комнату — получше и попросторнее.

* * *

В январе его приглашают прочитать лекцию для студентов Копенгагенского университета и предлагают приличное вознаграждение. Гамсун соглашается и выступает два раза — 15 декабря 1888 года и 12 января 1889 года. Говорил он о духовной жизни Америки. Лекции имели такой оглушительный успех, что Филипсен предложил Гамсуну отложить на время работу над «Голодом» и сначала собрать из своих докладов книгу.

На следующий день после второй лекции Кнут пишет Нильссону:

«Опубликованный отрывок из "Голода" — лишь одна из четырех частей, объединенных общей темой; когда все они будут готовы, получится книга; а когда будет готова книга, я пошлю ее Вам. Но для этого нужно время.
Сейчас я занят написанием книги о духовной жизни современной Америки. Это, собственно, расширенное и дополненное издание двух докладов, которые я прочел в Студенческом обществе в Копенгагене за две последние недели. Издательская фирма Филипсена тут же предложила мне свои услуги, и я согласился, но материал требует существенной доработки. Именно этим я сейчас и занимаюсь.
Доклады были встречены с совершенно незаслуженным восторгом. Я никогда не выступал перед более благодарной аудиторией. Я решил, что они все просто сошли с ума. Георг Брандес присутствовал на моем последнем докладе и так тепло отзывался обо мне, как я только мог об этом мечтать. Если бы я действительно заслужил хотя бы половину из его похвал, то и тогда был бы великим человеком. Но я исхожу из того, что Брандес снисходителен — снисходителен к начинающим. И поэтому осторожно отношусь к его похвалам — даже более чем осторожно. Книга скоро выйдет, и Вы ее получите. Обещаю Вам».

Работа над книгой продвигалась очень быстро — и, несмотря на то, что ее начинали набирать, когда две последние части еще не были готовы, Гамсун успел к сроку и сдал рукопись 3 марта 1889 года.

Книгу очерков «О духовной жизни современной Америки» некоторые литературоведы даже называют памфлетом, настолько резко и язвительно выступил в ней Гамсун, обличая существующие и несуществующие пороки «заморского» общества.

«Правдивость — не двусторонность и не объективность... это бескорыстная субъективность» — таков эпиграф к книге, и это объясняет позицию автора: самое главное для него — абсолютная искренность. Роль субъективного фактора в книге столь велика, что за внешней объективностью суждений отчетливо слышен иронический голос Гамсуна.

;Квинтэссенцию книги можно выразить несколькими словами: американское общество переживает глубокий культурный застой.

Такие взгляды были присущи писателю далеко не всегда. Уезжая в Америку, он буквально грезил о стране невиданных возможностей. В письме домой он утверждал, что «испытывает восторг оттого, что находится в самой прекрасной и свободной стране на свете, справедливым устройством которой не могу не восхищаться». Американскую Декларацию независимости Гамсун называет «самым благородным и выдающимся законом в истории страны». Однако после нескольких лет жизни в США взгляды писателя резко изменились.

В своей книге он раскритиковал американскую литературу тех лет за ее провинциальность, несвободу и отсутствие вкуса, за пуританскую мораль, ибо, чтобы не прослыть возмутителями общественного спокойствия, писателям приходится «изъясняться многоточиями», а художникам остается «живописать... одежды». Литературу США Гамсун называл «беспросветно унылой и бездарной». Поэзия Уитмена вызвала у него скептическую иронию. Исключение он сделал лишь для Марка Твена. Правда, Гамсун не отрицал возможности развития американской литературы, но сомневался в том, что это вообще возможно.

Америка представлялась ему сборищем людей со всего света, страной столь нелюбимого им технического прогресса, разрушающего духовность, страной грохота, машин и — черного неба.

«Однако далеко не всё в картине американской жизни, нарисованной Гамсуном, выглядит убедительно, — пишут Э.Л. Панкратова и А.В. Сергеев. — Многие суждения продиктованы его антидемократической позицией, отрицательным отношением к идеям свободы и равенства, эстетскими представлениями об утонченной духовной культуре. Борьба против рабства для Гамсуна не что иное, как борьба против аристократии. "Настолько далеки американцы от аристократизма, что даже последняя знаменитая война, которую они вели, в сущности, явилась войной против аристократии. Может, даже это не столько была война в защиту морали и за освобождение негров, сколько война за уничтожение аристократов Юга". Он хочет вывести на чистую воду "капиталистов в северных штатах", которым "чуждо стремление к высотам духа, к аристократизму, к духовному избранничеству"».

«У республики явилась аристократия, — говорит Гамсун, — несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй, это аристократия денежная. Или, точнее, аристократия состояния, накопленного капитала... Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает "истинным" могуществом средневековья... она груба и жестока соответственно стольким-то и стольким-то лошадиным силам экономической неколебимости. Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке, точно так же как он не представляет себе — как бы ни была ему знакома власть денег у себя дома, — до какого неслыханного могущества может дойти эта власть там».

Полемические суждения Гамсуна, оформленные в книгу очерков, прозвучали для слушателей совершенно неожиданно и вызвали широкий общественный резонанс и ожесточенные нападки. Началась настоящая битва титанов: с одной стороны с резкой критикой выступали Бьёрнсон и ряд других писателей как в Норвегии, так и за ее пределами, с другой — в защиту Гамсуна выступили Г. Брандес и А. Стриндберг. Последний в письме к Брандесу в апреле 1890 года отмечал, что Гамсуну «удалось в ней высказать именно то мнение», которое у самого Стриндберга «лежало на душе мертвым грузом».7

Впоследствии Гамсун изменил свой взгляд на американскую действительность. Ровно через двадцать лет после выхода в свет своей книги в письме Йоханнесу В. Йенсену он назвал ее «грехами и заблуждениями молодости».

* * *

Книга, которую сам Гамсун не «считал достойной себя», а критику — «не делом настоящего писателя», принесла ему не только успех, но и деньги (960 крон — громадную по тем временам сумму), которые были нужны ему не только на жизнь, но и на выплату долгов друзьям. Одним из первых он вернул деньги Эрику Фрюденлюнду и его семье.

Он пишет старому другу письмо — и не знает, как его начать:

«Отныне и вечно! И во веки веков! Эрик, черт меня побери, если я знаю, как мне из этого выпутаться! Я сидел и думал шесть часов, целых шесть часов я думал и ни до чего не додумался.
Итак:
Если ты считаешь, что за эти долгие годы я тебя забыл, то ты ошибаешься.
Но пойми, когда у человека не ладится, он становится таким уязвимым, что перестает писать.
Сердечное тебе спасибо за твой добрый привет в письме Акселя, этим приветом ты облегчил мне начало письма.
Теперь-то всё у меня в порядке!
Надеюсь, мне больше не придется молчать от стыда. Я прекрасно знаю, что ты ни словом не упрекнул бы меня, даже если б я написал тебе, где я. Это-то меня и мучило. Ты понимаешь меня, правда?
Избави тебя Господь, Эрик Кнудссен Фрюденлюнд, испытать то, что испытал я! Ты и представить себе не можешь, как у меня порой подводило живот. И в Америке, и здесь, дома. Сколько раз мне случалось есть всего лишь раз в неделю. Я сидел и жевал спички. Сухая пища, друг мой! И твердая! Черт бы ее побрал!
Но теперь-то у меня все в порядке!»8

Дела шли все лучше и лучше. У Гамсуна было много работы (в том числе он написал язвительные статьи о Нансене, Ибсене и Ларсе Офтедале),9 и он смог, к собственному облегчению, потому что всегда тяжело относился к заемам, вернуть большую часть долгов своим старым друзьям.

* * *

Теперь к Гамсуну пришел настоящий успех. Он стал модным. У него появились верные друзья в Копенгагене, и среди них — Эрик и Амалия Скрам. Они, собственно, и представили его литературному обществу Дании.

Эрик Скрам всегда стремился помочь молодым норвежским писателям, особенно в то время, когда интерес его соотечественников к норвежскому искусству и литературе, господствовавшим в культурной жизни Копенгагена в 1830-е годы, стал пропадать. Он помог литературной карьере не только Гамсуна, но и другого норвежского писателя — Габриэля Финне.

В 1889 году Кнут был приглашен на Рождество к Георгу Брандесу.

«Эта была еще одна большая победа, — пишет Туре Гамсун. — Первый раз он был допущен в такой изысканно культурный дом, где полы были устланы мягкими персидскими коврами, кресла — глубоки и удобны, а стены — украшены картинами французских мастеров в светлых рамах. Здесь Гамсун впервые увидел Сезанна, К. Моне, Э. Мане и Гогена — произведения, которые год назад были выставлены в Копенгагене и произвели сенсацию. Для Гамсуна это был новый язык и новая красота, а живой остроумный маленький доктор был гостеприимным хозяином и делал все, чтобы Гамсун чувствовал себя здесь как дома».10

У Кнута появляется много новых знакомых и покровителей, но не забывает он и старых друзей. В 1889 году Гамсун несколько раз ездит в Кристианию, но неизменно возвращается в Копенгаген, где ему хорошо работается. Он понимает, что ключ к его успеху в жизни — «Голод».

Гамсун работает так много, а нервы его так напряжены, что он вынужден отказываться от приглашений, часто очень выгодных для него. Так, он даже отверг приглашение самого Бьёрнсона, кумира юности, который предложил молодому писателю приехать к нему и пожить в Аулестаде целый год, прекрасно понимая, что не сможет ничего написать в усадьбе, где постоянно ведутся интересные беседы и где всегда много гостей!

В это же время приходит предложение от Норвежского национального театра в Бергене возглавить его. Гамсун был тронут и обрадован приглашением, однако, несмотря на фантастическое годовое жалованье в четыре тысячи крон, с легкой душой отказался. Как он объяснил друзьям, ему было лестно получить предложение, потому что ранее эту должность занимали и Бьёрнсон, и Ибсен, но согласиться он не мог, поскольку почти не разбирался в театре. Но основной причиной, вероятно, было опасение вновь оторваться от работы над «Голодом». Такой роскоши Гамсун себе позволить не мог!

Весной 1890 года книга была завершена и практически тут же напечатана.

* * *

«Голод» можно считать автобиографическим произведением, в котором рассказывается о страшных и горьких месяцах жизни писателя в Кристиании.

Ледяное равнодушие, пренебрежение, черствость и жестокость — вот с чем приходится сталкиваться герою книги, испытывающему моральные и физические мучения. Лишь на самом дне, в жалких, грязных «комнатах для приезжих» герой находит сострадание и понимание. Общество ничего не хочет знать об «униженных и оскорбленных», о тех, кто оказался за бортом, чтобы никоим образом не нарушить свой покой.

«Голод» невозможно уложить в какую бы то ни было традиционную схему, невозможно даже определить жанр книги. Сам Гамсун не хотел называть «Голод» романом, а один из критиков в рецензии писал, что «это произведение нельзя назвать ни романом, ни новеллой, ни рассказом. Ему тесно в рамках понятий, разработанных до настоящего времени эстетической наукой. Это оригинальная, добротно выполненная работа, эпос в прозе, "Одиссея" голодающего».

Книга, по существу, не имеет сюжета и рассказывает о жизни в Кристиании молодого человека, мечтающего стать писателем.

«Голод» — это поток сознания отчаявшегося, метания души, заключенной в измученном теле. При этом герой «Голода» — не обыкновенный человек, а гений, который не собирается взывать к общественному состраданию, а старается сам преодолеть выросшие на его жизненном пути невзгоды. Ему проще испытывать муки голода, но только не отказаться от собственных амбиций и планов.

«Это герой Достоевского, — писал американский критик Альрик Густафсон, — больной душой и телом, он превращает свою внутреннюю жизнь в сплошной поток галлюцинаций».

Герой «Голода» отдает себе отчет в том, что его состояние, быстрая смена настроения, переходы от отчаяния и гнева к эйфории — результат голода, но, с другой стороны, вызванные этим состоянием возникающие в сознании невероятные картины — это выражение его собственных желаний, надежд, и порождены они его разладом с миром, невозможностью войти в этот мир и найти в нем свое место. Он страдает не только от голода, но и от отсутствия социальных контактов и внутренней неудовлетворенности. Замкнутость человека в своем внутреннем мире делает почти невозможным человеческое взаимопонимание.

По выражению одного из переводчиков «Голода», современного американского поэта Роберта Блая, «живость и острота прозы Гамсуна потрясли всех». Книга написана короткими, емкими фразами, ясные и четкие описания чередуются с намеренно субъективными и многозначительными.

«Голод» был написан в то время, когда Артур Шопенгауэр, Эдуард фон Гартман, Фридрих Ницше, Август Стриндберг призывали обратить внимание на сложные подсознательные силы, которые управляют человеческой личностью.

Искусство социально ориентированное, к созданию которого в начале 1870-х годов призывал Г. Брандес, базировалось на идеях рационализма и естественно-научного материализма. К началу 1890-х годов оно переживало глубокий кризис, ибо уже не удовлетворяло духовных запросов молодых писателей, стремившихся выразить в художественном произведении свою собственную неповторимую творческую индивидуальность. Не случайно, сам Брандес одним из первых деятелей культуры в Скандинавии обратился к Ницше. В эссе «Аристократический радикализм» (1889) он объяснил свой интерес к творчеству немецкого философа потребностью в новых идеях, которые смогли бы вдохнуть новую жизнь в литературу Скандинавии, «слишком долго питавшуюся идеями прошлого десятилетия: какими-то теориями наследственности, немного дарвинизма, немного атеизма, немного женской эмансипации, немного культа народа и т. п.».

Тем не менее «Голод» Брандес принять не смог. В своем письме к известному критику Гамсун пишет:

«Господин доктор Брандес!
Я думал над Вашими словами о моей книге. Я не ожидал услышать от Вас, что она однообразна. Во-первых, действие в ней развивается в течение каких-то месяцев, а за такое короткое время вряд ли может произойти больше того, что я описал; во-вторых, я сознательно отказался от расхожих писательских приемов с изображением самоубийств, женитьбы, поездок на природу и бала у богатого торговца — это для меня слишком банально. Меня интересовало просто бесконечное движение души, и я считаю, что в "Голоде" мне удалось описать психологические состояния, непривычность и новизна которых, во всяком случае, никак не могут утомлять однообразием. С первой и до последней страницы не повторяется ни одно чувство, то есть ни одно не похоже на предыдущее или последующее.
Мою книгу не следует воспринимать как роман. Достаточно других писателей, бросающихся писать роман, как только речь заходит о голоде, — от Золя до Хьелланна. Все они так и поступают. И если "Голоду" не достает композиционной стройности, присущей роману, что, быть может, и создает невыгодное впечатление, то этот упрек следует принимать не более как совет, особенно если учесть, что я решил писать не роман.
Вчера вечером Вы, видимо, не успели прочесть достаточно, чтобы уловить внутреннюю связь и составить цельное впечатление о книге. Например, сцена, где "я" ругает Небо, не вызвала у Вас иных ассоциаций, кроме слова "негодяй"; но сцена эта — выражение самого яростного гнева против Неба, которое я когда-либо видел напечатанным. И я не думаю, чтобы могло существовать что-то более сильное.
Если мы займемся подсчетами, то я полагаю, что, например, в "Преступлении и наказании", так же как и в "Жермини Ласерте", будет не больше душевных переживаний, чем в моей книге. Отчего же тогда моя книга более однообразна по сравнению с этими произведениями? Ведь в них так же, как и в моем, доминирует одно-единственное чувство. (Я надеюсь, что Вы не заподозрите меня в сравнении достоинств моей книги с вышеназванными; достоинства — это особый разговор. Я ни в коей мере не являюсь самонадеянным дураком.)
К следующей своей вещи я напишу длинное предисловие с тщательно обдуманными и обстоятельными разъяснениями. Мне стоило бы сделать это сейчас, но нет времени. Пусть все идет так, как идет, я ничего не могу изменить.
Я сделал попытку написать не роман, а книгу без женитьбы, поездок на природу и бала у богатого торговца, книгу об удивительных порывах чувствительной человеческой души, о причудливой жизни духа, нервных мистериях в голодающем теле. Я чувствую себя одиноким без Вас — если Вы лишаете меня Вашего понимания, то тогда, разумеется, незачем и продолжать. Я должен еще, наверное, добавить: я не прошу Вас сообщать о моей книге, я вовсе не так глуп, что бы Вы ни думали. Но то, что Ваше личное мнение о моей последней работе малоблагоприятно, является для меня ударом, у меня нет никого, кроме Вас. Именно потому, что моя книга — попытка создать что-то пусть не совсем новое, но своеобразное, я должен особенно внимательно прислушиваться к тому, что Вы о ней говорите.
Если бы Вы прочли "Голод" целиком, то я был бы Вам очень благодарен. Взамен я обещаю не просить Вас прочитать мою следующую работу, но так как "Голод" — моя первая настоящая книга, то мне необходимо знать, какое впечатление она производит.
Уважающий Вас
Кнут Гамсун».

* * *

«Голод» принес Гамсуну славу, и после появления романа он начал вести жизнь профессионального писателя. Помимо всего прочего, ему по-прежнему надо было возвращать долги, часть из которых так и продолжала «висеть» на нем, ведь, по его собственным словам, гонорар за «Голод» (210 крон) он «растратил, как свинья».

В письме Эрику Фрюденлюнду сразу после выхода «Голода» Гамсун пишет, что к Рождеству ему надо закончить следующую книгу. Это должна быть книга рассказов, за которые Гамсун рассчитывает получить какие-нибудь деньги и сразу же отослать их своему другу в Валдрес, чтобы тот «закрыл» серию очередных долговых выплат.

Гамсун измучен, морально и физически: бесконечная работа, практически без отдыха, не могла не действовать пагубно на его состояние. Он даже пишет Эрику: «Тебе хорошо, ты женат, у тебя дом, счастье и никаких забот!» И даже просит подыскать ему невесту, потому что «так устал шататься по свету в одиночестве, не имея рядом близкого человека, на которого бы я мог рассчитывать, не имея дома, переезжая из одного отеля в другой, из страны в страну, пересаживаясь с поезда на пароход. Я так устал, что сил у меня просто не осталось!»

Неудовлетворенность вызывают и плохие продажи «Голода»: первый тираж в 2 тысячи экземпляров разошелся с трудом. Однако это не помешало немецкому издательству купить права на книгу и издать ее в том же году на немецком языке.

Поскольку для работы над новой книгой нужны были прежде всего соответствующие условия и возможность сосредоточиться на тексте, Гамсун уезжает в норвежский городок Лиллесанд (буквально Маленький песчаный пляж), красивый и опрятный, который он, однако, вскоре невзлюбил и окрестил Филлесандом (Грязным пляжем).

Работать ему было тяжело — соседом по гостиничному номеру оказался «безумный музыкант», который пиликал на скрипке день и ночь.

Зато вскоре в Лиллесанд приехала молодая англичанка, которая решила перевести «Голод». Звали ее Мэри Данн. Это была богатая вдова двадцати девяти лет. Мэри тоже писала книги, и «Голод» произвел на нее большое впечатление.

Мэри и Кнут проводили много времени вместе. Завесу над их отношениями приподнимает рассказ «Пришла весна»,11 написанный Данн по возвращении в Англию. Из него становится понятно, что англичанка была влюблена в Гамсуна и тому это было приятно, но он сразу дал понять молодой женщине, что его интересы ограничиваются переводом «Голода» на английский. Впоследствии писатель даже утверждал, что Мэри Данн сделала ему предложение руки и сердца. Так это или нет, мы не знаем, однако точно известно, что издателя на свой перевод «Голода» англичанка не нашла, и вскоре ее переписка с Гамсуном прекратилась.

* * *

Работа над сборником рассказов не клеилась, и Кнут решает написать роман. Это будут «Мистерии».

Но поскольку «Голод» многие не приняли, а кто-то счел просто «безнравственной» книгой, то Гамсун начинает писать статью «О бессознательной духовной жизни», которую литературоведы считают «программной» и «своеобразным комментарием» к «Голоду».

Она, действительно, позволяет многое понять в творчестве писателя. Гамсун говорит в ней о творческих личностях — людях тонкой душевной организации, которым присуща способность уловить «далекие сигналы из глубин воздушного пространства и морской стихии, мучительная и изумительная в своей остроте способность воспринимать звуки, позволяющая улавливать даже трепетание неведомых атомов, о существовании которых только догадываешься...»12

Для Гамсуна важно расслышать, различить и описать «безграничный хаос ощущений, причудливой жизни фантазии... загадочность нервных явлений, шепот крови, молитву суставов, всю подсознательную деятельность», а интуиция, мечта, фантазия в конечном счете оказываются более надежным инструментом исследования духовной жизни, чем позитивистская наука.

Статьей «О бессознательной духовной жизни» Гамсун очень гордился и был рад, когда ее напечатали в журнале «Самтиден».

Его счастливое письмо Эрику Фрюденлюнду звучало так:

«...Меня сейчас совсем замучил геморрой, или почечуй, заболевание заднего прохода, как тебе, наверное, известно, он свалился на меня, словно снег на голову. Сидеть не могу, пишу стоя и при всем при том испытываю адскую боль.
...Я только что закончил работу, которая будет опубликована одновременно в бергенском "Самтиден" и в одном норвежском журнале. Тебе следует выписать "Самтиден", он стоит всего лишь пять крон за год, это наш единственный журнал, к тому же он очень хороший.
...В октябре я поеду в Берген, прочту там лекцию по приглашению»
.13

Турне было совершено Гамсуном в 1890—1891 годах, и результатом его стала революция на норвежском Парнасе.

Примечания

1. Пер. с норв. Л. Горлиной и О. Вронской.

2. Пер. с норв. Э. Панкратовой.

3. Георг Брандес (1843—1931) — известный датский критик, историк литературы.

4. Эдвард Брандес (1847—1931) — датский писатель, востоковед, драматург, критик, политик.

5. Этот эпизод в измененном виде есть и в полном варианте «Голода».

6. Александр Хьелланн (1849—1906) — классик норвежской литературы, автор многочисленных романов, один из «четверки великих».

Ханс Йегер (1854—1910) — норвежский писатель. Его натуралистический роман «Из жизни богемы Христиании» (1885) был запрещен сразу же после выхода в свет, а сам он осужден за оскорбление чувства стыдливости.

Амалия Скрам (1846—1905) — норвежская писательница, представительница натуралистической школы. Большинство ее романов направлены против классовых различий, двойной морали, косности института брака и угнетения женщин.

7. Одобрение Стриндберга было очень важно для Гамсуна, который был буквально потрясен талантом маститого писателя. В своих письмах Нильссону Кнут часто пересказывал самые невероятные истории о великом шведе.

8. Пер. с норв. Л. Горлиной и О. Вронской.

9. Статьи были столь популярны в свое время, что владелец маленького издательства в Бергене решил издать их отдельной книгой и выплатил Гамсуну вполне приличный гонорар (250 крон).

10. Пер. с норв. Л. Горлиной и О. Вронской.

11. Новелла вошла в сборник рассказов писательницы «Ключевые заметки», который под псевдонимом Джордж Эджертон вышел в 1894 году в Лондоне.

12. Пер. с норв. Э. Панкратовой.

13. Пер. с норв. Л. Горлиной и О. Вронской.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2018 Норвегия - страна на самом севере.