Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Введение. Проблема, источники

Работа над этой книгой была начата давно; статьи по вопросам, в ней обсуждаемым, публиковались уже во второй половине 50-х и в 60-е годы. Разумеется, ныне все заново переработано. Автор, изучавший последнее время проблемы средневековой культуры, стремился по возможности отразить в книге эти свои новые интересы. Не мне судить о том, в какой мере удалось синтезировать различные подходы к познанию социальной структуры древней Скандинавии. Однако хотелось подчеркнуть, что я вижу в своих работах, чему бы они ни были посвящены, определенное внутреннее единство. Пытаясь приблизиться к пониманию природы и своеобразия общества эпохи раннего Средневековья, я полагаю, что эта цель может быть вернее достигнута при многоаспектности исследования и при привлечении исторических источников разного рода. Само по себе такое исследование еще не дает синтеза, но, надеюсь, могло бы быть шагом к его достижению. Насколько я могу судить, в современной норвежской историографии интерес к некоторым темам, обсуждаемым в данной работе, либо утрачен (это относится к проблематике земельной собственности, отчасти — социальной стратификации), либо почти не возникал (имею в виду попытку связать социально-экономическую жизнь с культурной в рамках целостного рассмотрения). Я благодарен коллегам за советы и критику.

Периоды истории, содержанием которых является возникновение классовой структуры общества, в частности переход от родового строя к феодализму, вызывают живейший научный интерес. Путь к решению этой проблемы пролегает через исследование истории отдельных народов на соответствующей стадии развития. Более широкие обобщения чего-либо стоят лишь в тех случаях, когда они опираются на конкретно-исторические штудии.

Обращение автора к истории Норвегии в раннее Средневековье вызвано прежде всего стремлением внести посильный вклад в разработку этой проблемы. Норвегия находилась в тот период в особых условиях, если сравнивать ее со многими странами, переживавшими тогда генезис феодализма. Скандинавы вступили на историческую сцену позднее большинства европейских народов, социальное развитие их пошло медленнее и в высшей степени своеобразно. В Норвегии архаические отношения изживались очень долго, что позволяет ближе познакомиться с начальными этапами процесса классообразования, нежели в других регионах Европы, особенно там, где происходил интенсивный «романо-германский синтез».

Строго говоря, эта архаика так и не была полностью преодолена. Средневековая Норвегия — страна с лично свободным крестьянством и с относительно слаборазвитыми феодальными институтами. Каковы же условия, предопределившие эту специфику и незрелость классовой структуры? Отсюда тема книги — дофеодальное общество в Норвегии1.

Эта монография непосредственно примыкает к книге «Свободное крестьянство феодальной Норвегии» (М., «Наука», 1967)2. Собственно, она должна была бы предшествовать этой книге, посвященной анализу процесса формирования феодального строя и отношений между держателями и крупными землевладельцами, между крестьянством и государственной властью3. Главной целью книги «Свободное крестьянство феодальной Норвегии» было обоснование правомерности определения социального строя этой страны в XII—XIII вв. как феодального и, далее, раскрытие места свободного крестьянства в рамках таким образом охарактеризованной социальной структуры. Автор и ныне придерживается по основным вопросам взглядов, изложенных в упомянутой книге. Однако дальнейшее исследование поднятых в ней проблем склоняет меня к более осторожной формулировке некоторых тезисов. Подчеркивая отсутствие в средневековой Норвегии ряда признаков «классического» феодализма, я делал упор на специфичности норвежского социального строя, но возражал против акцентировки его недоразвитости. Возможно, более точным было бы объединить оба эти явления и видеть в «незавершенности», слабом развитии феодализма источник своеобразия социальной структуры средневековой Норвегии4. Именно потому, что значительная часть норвежских бондов сумела сохранить существенные элементы своей личной свободы и экономической самостоятельности и господствующему классу Норвегии не удалось подчинить крестьян частновотчинной власти в такой степени (и в таких формах), как это произошло в ведущих странах феодального Запада (а несколько позднее и в Дании), феодальные отношения получили здесь сильную государственно-политическую окраску: как и везде в средневековой Европе, в Норвегии крестьянство превратилось в объект эксплуатации, но главным субъектом последней в первую очередь была королевская власть5.

Присматриваясь к формам эксплуатации населения, применявшимся государством и служилыми людьми, мы опять-таки встречаемся с трансформированными и приспособленными к новым условиям архаическими институтами: поборы и ренты (вейцла), взимаемые с бондов королевскими агентами, или лендрманами («ленниками»), несут на себе явственный отпечаток происхождения из кормлений, пиров и подарков, которые были характерны для отношений между правителем и соплеменниками в варварском обществе; первый постоянный налог, известный на всем скандинавском Севере, — лейданг (оставляя в стороне церковную десятину) не что иное, как коммутированная служба в народном ополчении. Не менее симптоматично и то, что светская часть господствующего класса — рыцарство организовано в королевскую дружину и отношения между его членами и государем в известной мере моделируются по образцу отношений вождя с верными людьми. Реальное содержание всех этих институтов уже совершенно иное, нежели в дофеодальной Скандинавии, но следы их генезиса удивительно живучи.

Норвежский феодализм как бы не сумел порвать пуповину, соединявшую его с варварским общественным строем, в лоне которого он сформировался. Не по этой ли причине многие историки до сих пор отказываются считать социальную структуру Норвегии XIII в. феодальной: слишком сильны «родимые пятна» предшествовавшей стадии развития.

Однако в основе этой общественной структуры лежала социальная, правовая и экономическая противоположность между привилегированным, правящим военно-служилым «сословием» и духовенством, с одной стороны, и оттесненным от военного дела и управления трудовым крестьянством, за счет которого жило все общество. — с другой. Присущее феодализму «разделение труда» можно проследить в Норвегии XIII в. с достаточной ясностью.

Норвежский лейлендинг-арендатор не был поглощен вотчинной структурой в такой мере, как это произошло в большинстве феодальных стран Европы, — он вел самостоятельное хозяйство, ограничиваясь уплатой ренты продуктами. Крестьянское землевладение и в этот период сохраняло живые связи с отношениями собственности дофеодальной эпохи. Среди лейлендингов имелась значительная прослойка крестьян, которые наряду с участком, снимаемым у крупного владельца, обладали и собственной усадьбой или частью ее либо были наследниками подобных собственников. Может быть, нигде так ясно, как в Норвегии, не видна мелкокрестьянская основа феодального строя6.

Но правильно понять эту основу феодального строя можно только в том случае, если отчетливо представить себе ранние стадии истории крестьянства, — в особенности важно это для страны, где дофеодальное прошлое наложило столь мощный отпечаток на феодальную действительность.

Тематически моя работа примыкает к исследованиям тех историков, которые изучают генезис феодализма. А.И. Неусыхин поставил проблемы ранних форм земельной собственности, большой семьи, реального содержания свободы в дофеодальный и раннефеодальный периоды и ее изменений в связи с эволюцией земельной собственности. Исследования А.И. Неусыхина7 убедительно продемонстрировали, что изучению процесса становления феодализма с необходимостью должно предшествовать всестороннее выяснение его предпосылок8.

При разработке истории Норвегии, страны с замедленным темпом социального развития, перед исследователем встает вопрос о возможностях феодализации общества, выходящего из стадии родо-племенного строя при отсутствии интенсивных внешних влияний, вне синтеза с элементами рабовладельческого строя, — преимущественно за счет «внутренних ресурсов» варварского общества. Рассмотрение этих «внутренних ресурсов» норвежского общества периода раннего Средневековья в исследовательском плане предполагает разработку ряда важных вопросов. Это прежде всего структура землевладения на начальных ступенях его развития и роль большой семьи как социальной и хозяйственной единицы варварского общества. На норвежском материале большая семья (или домовая община) может быть изучена, пожалуй, более детально, чем где бы то ни было. Живучесть в Средневековой Норвегии института одаля — специфической для Скандинавии формы земельной собственности большой семьи дает возможность увидеть новые аспекты дофеодального строя землевладения в целом. Здесь удается ближе рассмотреть проблему характерного для архаических социальных структур отношения человека и человеческой группы к земле, далекого от чисто потребительского и инструментального ее присвоения и использования.

Немалый интерес представляет вопрос об общине в стране, где в Средние века отсутствовали деревенские поселения и преобладала хуторская система и где соотношение земледелия и животноводства разительно отличается от соотношения этих форм сельского хозяйства во многих других странах.

Выяснение дофеодальной структуры земельной собственности и ее эволюции обнаруживает социально-экономическую основу норвежского общества в раннее Средневековье и позволяет понять те сдвиги, которые происходили в нем в этот период.

Среди проблем социального строя особый интерес представляет проблема состава той широкой, основной части общества, которую медиевисты характеризуют терминами «общинники», «рядовые свободные», «свободные крестьяне» (в Скандинавских странах это «бонды» — понятие в высшей степени неопределенное и емкое).

Процессу классообразования предшествовала сложная и многообразная трансформация варварского общества и в первую очередь этой массы населения.

Однако я хотел бы подчеркнуть, что работа, задуманная с целью выяснения предпосылок феодального развития, постепенно переросла в исследование социальной структуры, которая вряд ли может быть вполне корректно определена как «дофеодальная». Центр тяжести переместился на выявление специфики этой структуры безотносительно к тому, что из нее впоследствии вырастет, — сходные структуры, по-видимому, могут быть встречены в разные эпохи и в разных частях мира, и поэтому существенно установить их признаки и системы связи между этими признаками, присущие обществам, которые не принадлежали, строго говоря, ни к общинно-родовому, ни к раннеклассовому строю.

Для решения указанных задач необходимо разработать такую методику анализа источников, которая позволила бы максимально приблизиться к пониманию норвежской социальной действительности в эпоху раннего Средневековья. На современном этапе развития наук наиболее плодотворными обещают быть исследования, использующие приемы ряда наук. В работе, посвященной Норвегии, это диктуется еще и тем соображением, что в связи с запоздалым (по сравнению с другими странами) появлением письменности у скандинавских народов изучение их раннего развития на материале одних лишь письменных памятников или какой-либо одной категории последних вообще затруднено. Неправильно было бы и ограничиваться исследованием только правовых источников, ибо существование многочисленных литературных памятников (саги, скальдическая поэзия, песни «Старшей Эдды») открывает перспективу рассмотрения таких сторон общественной жизни, которые не поддаются изучению на материале судебников и законов. Я имею в виду осознание общественного бытия средневековыми скандинавами, их социальную рефлексию, тот «образ мира», который вырабатывался у них в процессе общественных отношений и составлял неотъемлемую сторону последних. Находящиеся в руках историка тексты подсказывают путь подобного изыскания. Исследователь древнескандинавского материала, как мне кажется, располагает в этом отношении уникальными возможностями, упустить которые было бы большой ошибкой.

Итак, источники многообразны и богаты содержанием, но в силу своей специфики трудны для изучения и весьма неполны.

Первая и основная трудность, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что большая часть письменных источников относится к XII и XIII вв. Иными словами, они возникают в то время, когда дофеодальный период в Норвегии уже завершался. Письменность (оставляя в стороне руническое письмо) появилась на скандинавском Севере лишь в конце XI в., а дошедшие памятники письменности восходят самое раннее к XII в. Вследствие этого возникает вопрос, в какой мере эти памятники могут быть использованы для изучения более ранней истории?

Другая значительная трудность состоит в том, что многие из источников по истории Норвегии указанного периода не норвежского происхождения: саги о норвежских конунгах (или «королевские саги»), «Старшая Эдда», поэзия скальдов — произведения по преимуществу исландской литературы, и лишь небольшая их часть возникла в Норвегии. Но в таком случае необходимо ответить на вопрос: отражается ли в этих памятниках — и как именно — история Норвегии?

Следующая трудность — это полное отсутствие для периода с IX по XII в. актовых материалов. Как известно, грамоты, формулы, полиптики считаются наиболее достоверными и конкретными источниками при изучении социально-экономических отношений раннего Средневековья. Их отсутствие в норвежских архивах объясняется скорее не плохой сохранностью, а своеобразием развития норвежского общества в тот период: надобности в составлении подобных актов, по-видимому, не возникало. Напомню, что римского влияния норвежское общество не испытало; церковь полностью утвердить свои порядки в то время еще не успела. Актовый материал появляется в Норвегии не ранее XIII—XIV вв. Отсутствие таких источников в изучаемый период — факт, значение которого необходимо осмыслить, но в то же время и серьезное препятствие для познания исторической действительности.

С другой стороны, вследствие позднего появления письменных источников выдвигается задача привлечения других памятников: археологических, материалов топонимики, а также иностранных источников, в которых имеются данные по истории Норвегии9.

Остановимся на характеристике основных видов исторических источников10.

Памятники права. Среди памятников права на первом месте по их значению как источников по социальной истории Норвегии раннего Средневековья стоят судебники, или областные законы. Судебники применялись на народных собраниях — тингах в отдельных областях страны11. Известны четыре судебника: «Законы Фростатинга», запись права, которое применялось на тинге в Фросте — месте собраний представителей населения Трандхейма, или Трёндалага, северо-западной области страны; «Законы Гулатинга» — тинга Юго-Западной Норвегии (Вестланда); «Законы Боргартинга» для Вика (Южная Норвегия, с местоположением тинга в Сарпсборге, или Борге) и «Законы Эйдсиватинга» для Уппланда (Восточная Норвегия, тинг в Эйдсведлире). От последних двух сборников остались небольшие фрагменты, регулирующие церковное право. Первые два судебника сохранились в более или менее полном виде.

И по форме и по содержанию областные законы напоминают варварские Правды. Подобно им, норвежские судебники в основном отражают народное обычное право, характеризуются большой казуистичностью и пестротой постановлений. Однако в нескольких существенных пунктах они отличаются от leges barbarorum. Во-первых, норвежские судебники написаны на родном для норвежцев древненорвежском языке, а не по-латыни, как большинство германских Правд, что открывает перед их исследователем возможность ближе познакомиться с социальными отношениями и соответствующей им правовой терминологией. Латинский язык, употребляемый в Правдах континентальных народов, не мог адекватно передать понятий и институтов разлагавшегося варварского общества. Древненорвежский язык записей обычного права (как и древнеисландский язык других источников, отражавших историю Норвегии) позволяет глубже проникнуть в мышление средневековых скандинавов, развивавшееся вместе с их языком12. Поэтому анализ терминологии норвежских областных законов займет в исследовании большое место. Этот анализ открывает, по-моему, немалые возможности для постижения более архаических пластов социально-правовой системы, нежели те, которые непосредственно запечатлены в судебниках.

Во-вторых, поскольку в Норвегии в тот период не происходило ни завоеваний, ни переселений и состав ее жителей был этнически однородным (в отличие от германских королевств на территории завоеванной варварами Римской империи), обычное право имело силу применительно ко всему народу, а не к одной его части. Следовательно, норвежские судебники являются источниками по истории норвежского народа (по отдельным областям), тогда как варварские Правды, преимущественно регулировавшие отношения лишь в среде части населения соответствующего государства (например, племени-завоевателя), односторонне отражают его социальное развитие13.

В-третьих, познавательная ценность норвежских областных законов еще более возрастает вследствие необычайной их подробности и полноты охвата различных сторон общественной жизни. «Законы Гулатинга» и «Законы Фростатинга» состоят из ряда глав, посвященных всестороннему рассмотрению таких вопросов, как порядок наследования, порядок уплаты — получения вергельда, преступления против собственности, владение, раздел, отчуждение и выкуп одаля, сдача земли в аренду, организация военного ополчения и охраны побережья, посещение и созыв тингов и т.д.; особые разделы отведены церковному праву и закону о престолонаследии, включенному в судебники в 1164 г.14

Таким образом, познавательное значение норвежских судебников чрезвычайно велико.

Но для правильного использования их материала необходимо выяснить историю их возникновения. Здесь приходится разграничивать два вопроса: о времени, когда сложились и действовали отражаемые в них правовые нормы и обычаи, и о времени записи судебников и возникновения той редакции, в которой они сохранились.

«Законы Гулатинга» дошли до нас в редакции, относящейся ко времени правления короля Магнуса Эрлингссона (1163—1184 гг.)15. Тем не менее в них можно выделить, (хотя и не во всех частях с одинаковой уверенностью) два текста: «текст Магнуса» и «текст Олава»: Olavs-tekst принадлежит к более ранней редакции, часть его постановлений была дополнена или отменена при составлении Magnus-tekst, но и в новой редакции были сохранены эти старые, уже утратившие силу постановления. Первая запись обычаев, положенная в основу «Законов Гулатинга», была произведена в конце XI или в начале XI1 в.16 Исследователями обнаружен ряд указаний на составление судебника при короле Олаве Спокойном (1066—1093 гг.). Некоторые добавления были сделаны при короле Сигурде Крестоносце, около 1120 г. (установление десятины в пользу церкви), и в более позднее время17. Однако ссылки на конунга Олава в Olavs-tekst подразумевали не Олава Спокойного, а Олава Харальдссона (Святого, 1015—1028 гг., умер в 1030 г.). Это приписывание ранней редакции судебника Олаву Святому18 не следует понимать буквально. Ко времени его правления, по-видимому, восходит церковное право19 (в XII в. видоизмененное и дополненное). Существовавшее в XIII в. мнение, что автором всего судебника был Олав Святой — наиболее популярный и канонизированный церковью король (покровитель норвежских государей, perpetuus rex Norvegiae), означало лишь то, что постановления судебника уже в то время считались чрезвычайно древними и потому авторитетными20.

Кроме того, приурочивание той или иной редакции законов к правлению определенного государя нельзя понимать в прямом смысле и по другой причине. Короли не являлись их авторами. Как уже было отмечено, судебники состоят из ряда обширных разделов, или глав. По большей части эти главы представляют собой записи (вероятно, произведенные в разное время) докладов знатоков права — лагманов, хранивших народные обычаи в памяти и «говоривших закон» на тингах, когда в том возникала нужда21. Записи, по-видимому, были произведены по инициативе королевской власти, но по своему содержанию отражают преимущественно именно старинную народную обычно-правовую традицию, в ряде случаев восходящую к догосударственному периоду истории Норвегии22. При последующем редактировании отпечаток, наложенный политикой короля, стал более явственным и заметным, к судебникам были присоединены целые новые разделы, защищающие интересы государства и церкви.

История возникновения трандхеймских «Законов Фростатинга» еще более сложна23. Этот судебник также состоит из ряда разделов, большинство которых, очевидно, представляют собой самостоятельные записи докладов лагманов на тингах о правовых обычаях, существовавших ранее в устной традиции; воедино эти разделы были сведены в более позднее время. К ним были прибавлены разделы о церковном праве и некоторые другие части. Введение к «Законам Фростатинга» более позднего происхождения, чем сам судебник, оно составлено около 1260 г. Текст судебника хранит следы нескольких редакций. По мнению К. Маурера, «Законы Фростатинга», подобно «Законам Гулатинга», в своем первоначальном виде и были компиляцией записей сохраненных лагманами правовых обычаев, возникшей в первой половине или середине XII в.24 Уже в то время эти записи были известны под названием «Законов Олава Святого». При короле Магнусе Эрлингссоне, в период между 1164 и 1174 гг., сборник подвергся переработке, в результате которой в него были включены закон о престолонаследии и церковное право архиепископа Эйстейна, известное под названием «Золотое перо» (Gullfjöðr). Однако во время последовавших затем гражданских войн противник Магнуса Сверрир, пользовавшийся поддержкой верхушки населения Трандхейма, отверг как закон о престолонаследии, так и церковное право Эйстейна; вследствие этого при Сверрире и его преемниках «Законы Фростатинга» существовали в двух разных редакциях: принятой королевской властью (и известной под названием Grágás)25 и той, которой придерживался католический клир, пока в 1244 г.26 король Хакон Хаконарсон (внук Сверрира) не пришел к соглашению с архиепископом Сигурдом относительно единого официального текста судебника. В основу легла редакция Магнуса Эрлингссона (с некоторыми структурными изменениями). Наконец, в 1260 г. состоялась последняя, третья по счету, официальная обработка «Законов Фростатинга»; при этом была заново составлена VI глава (о вергельдах)27 и написано новое введение. В этой редакции судебник и известен современным исследователям; от редакции же 1244 г. сохранились лишь небольшие фрагменты.

Однако, несмотря на несколько пересмотров, которые претерпел судебник в XII и XIII вв., основные его постановления переходили в более поздние редакции из предыдущих, по-видимому, без существенных изменений28. Даже тогда, когда в него вносились новые постановления, находившиеся в противоречии со старыми и отменявшие их, эти ранние постановления не исключались из текста29. Объясняется это отчасти неизжитостью старых порядков в тот период, когда королевская власть предпринимала попытки внести правовые новшества, отчасти же — традиционализмом средневекового права, которое воспринималось как «исконное», освященное седой стариной и именно в ней черпало свою добротность.

Относительно судебников восточной и южной частей Норвегии имеются очень скудные сведения вследствие того, что они утрачены целиком, за исключением церковного права Боргартинга и Эйдсиватинга. Время их записи неизвестно, предполагают, что они относятся к концу XI — началу XII в. В них перемежаются постановления сравнительно позднего времени с фиксацией архаических порядков. Церковное право здесь переплетено с народными обычаями30.

Областные законы применялись вплоть до 70-х годов XIII в., когда были заменены первым общенорвежским законом короля Магнуса Хаконарсона. В этот «Ландслов» — наиболее ранний общегосударствен ный свод права во всей Европе — были включены многие положения судебников, прежде всего из «Законов Гулатинга».

Как можно видеть из изложенного, в областных судебниках наряду с позднейшими наслоениями и нововведениями обнаруживаются более ранние пласты, восходящие зачастую к периоду, очень отдаленному от времени их редактирования по приказу короля. Изучение судебников не оставляет сомнения в том, что в них отражаются (и несравненно более подробно и широко, чем в варварских Правдах) старинные народные обычаи. При осторожном изучении этих памятников и выделении в них разных редакций, а также путем сопоставления судебников можно не только обнаружить следы чрезвычайно архаичных отношений, но в какой-то мере и наметить этапы эволюции общества. Областные судебники — важнейшие источники по социально-экономической истории Норвегии в раннее Средневековье31.

Однако здесь возникает вопрос о соотношении норм права и действительности, за ними скрывающейся, — вопрос исключительно сложный и, я бы сказал, каверзный. Судебники и сборники законов говорят в первую очередь не о том, что существовало в жизни, а о том, что должно быть. «Зазор» между первым и вторым может быть весьма велик. Сошлюсь на наблюдения А. Хойслера, который предпринял анализ порядка уплаты и получения вергельдов в Исландии «эпохи саг», сопоставляя нормы юридических памятников с сообщениями нарративных источников. Хойслер обнаружил кричащие противоречия между древнеисландским судебником «Грагас» и сагами. Размеры возмещений, установленных судебником, как правило, не соблюдались семьями, которые искали примирения, ибо за убитых сородичей стремились получить максимально возможные виры. Судебник запрещает родовую месть, тогда как саги свидетельствуют о широком процветании кровной вражды, не только не изживавшейся с течением времени, но, наоборот, получившей в XII и XIII вв. новые стимулы в связи с ростом могущества знатных родов. На основе материала родовых саг Хойслер подсчитал число случаев, когда было достигнуто примирение враждовавших семей, случаев обращения в суд, но без доведения процесса до законного приговора, и случаев, когда спор решался насильственным путем. Оказывается, судебное решение было достигнуто в 50 случаях, тогда как в 9 случаях процесс был прерван его участниками, а в 60 случаях привел к примирению сторон; зато в 297 случаях спор решился силою оружия без обращения на тинг. Таким образом, противозаконное поведение спорящих и кровная месть являлись наиболее распространенной нормой поведения героев саг, отвечавшей, без сомнения, их идеалам и этическим требованиям, тогда как соблюдение предписаний права было исключением32.

К выкладкам и выводам Хойслера нужно относиться с оговорками. Саги об исландцах, естественно, рассказывали прежде всего о распрях, драматических коллизиях. Видеть в них прямое отражение действительности X—XI вв. было бы ошибкою. Сравнение «королевских саг», повествующих о Норвегии, с предписаниями норвежских судебников также обнаруживает глубокие различия между правом и жизнью. Эти различия необходимо постоянно иметь в виду. Но, разумеется, нельзя их и абсолютизировать, ибо правовые записи все же — в нормативной, идеализованной форме — выражали реальные отношения. Кроме того, следует учитывать особый характер древнескандинавского права как продукта законоговорения лагманов: систематическое оглашение положений судебников на тинге, в присутствии народа, должно было приводить правовые нормы в известное соответствие с действительностью33. Даже в тех случаях, когда лагман добросовестно старался воспроизвести правовую традицию, он, помимо своего сознания, мог внести в нее кое-какие новшества: в устном воспроизведении текст менялся непроизвольно.

«Королевские саги». Саги о норвежских конунгах, или, «королевские саги» (konunga sögur), — одна из разновидностей исландских (и норвежских) саг, наряду с родовыми сагами (или «сагами об исландцах», íslendinga sögur), «сагами о епископах» (byskupa sögur), сагами о событиях в Исландии в XII—XIII вв. и «романтическими сагами»34. Под названием «королевские саги» объединяется большая группа повествовательных источников, излагающих истории норвежских королей. Они были написаны в основном в течение столетия, характеризующегося расцветом исландской прозаической литературы (середина XII — середина XIII в.), и могут быть в свою очередь подразделены, по современной классификации, на две подгруппы: «саги о прошлом» (fortidssagaer), содержащие жизнеописания королей, живших в IX—XII вв. (до 1177 г.), и «саги о современности» (samtidssagaer) — о королях конца XII и XIII в.

Познавательная ценность саг обеих подгрупп, разумеется, неодинакова. «Саги о современности», при известной тенденциозности и некоторых других особенностях, в основном все же относительно достоверные исторические источники, тогда как «саги о прошлом» — это прежде всего произведения искусства, сочетающие — подчас с большим мастерством — элементы вымысла с сообщениями о фактах действительности. В художественном отношении именно эти саги, и среди них обширный свод «королевских саг», приписываемых исландскому политическому деятелю и писателю Снорри Стурлусону, Heimskringla, представляют наибольший интерес. Но как памятники истории они требуют чрезвычайно осторожного подхода и вызывают у современных исследователей сильнейший — и во многом оправданный — скептицизм.

Основоположниками древней скандинавской историографии были исландцы Сэмунд Сигфуссон (1056—1133 гг.) и Ари Торгильссон (1067—1148 гг.). Предполагается, что Сэмундом была написана на латинском языке первая краткая история норвежских королей, начиная с Харальда Прекрасноволосого и кончая Магнусом Добрым (конец IX — середина XI вв.); эта книга не сохранилась и известна лишь по упоминаниям позднейших историков. Упор в ней, по-видимому, делался на хронологию. Сохранилась «Книга об исландцах» (íslendingabók) Ари Торгильссона, содержащая сведения по истории заселения Исландии, о ее древнейшем законодательстве и судоустройстве, о введении на острове христианства и первых епископах. Книга Ари — важный источник по истории Исландии до 1120 г., но кое-что сообщает и о норвежских конунгах. Ари первым, по словам Снорри, писал на исландском языке; он считается «отцом исландской историографии». Как рассказывает сам Ари в прологе к своему труду, первоначально им была написана другая книга об исландцах, переработанная затем по совету местных епископов и Сэмунда, причем в новую редакцию не были включены составленные им генеалогии и жизнеописания норвежских королей (Áttartölu ok konunga ævi), но сделаны некоторые добавления35. Первоначальная, ныне утраченная, редакция, относящаяся примерно к 1125 г., была известна последующим авторам «королевских саг», которые ее использовали36. Возможно, Ари принадлежали и некоторые другие сочинения по истории. Ему приписывается, в частности, «Книга о заселении Исландии» (Landnámabók Islands), и часть ее, по-видимому, он действительно написал.

Сэмунда и Ари исландцы называли fróðir menn. Этот термин означал не только «умный» или «мудрый», но и «ученый», «знающий человек». С. Нордаль выделяет древнейший период в истории исландской литературы саг (примерно до 1170 г.) как «период мудрых, ученых людей». В этот период были заложены основы для появления впоследствии «королевских саг», выработана хронологическая канва, некоторые принципы изложения материала. Но, в отличие от своих последователей, первые исландские историки более критично относились к сведениям, которыми они располагали; повествование их более сухое и сдержанное, они чужды художественному вымыслу и стремлению к занимательности37.

«Королевские саги» сохранились далеко не полностью, и в современной науке существует множество гипотез относительно утраченных саг, использованных известными нам средневековыми авторами, а также о соотношении и взаимозависимости сохранившихся «королевских саг»38. Так Morkinskinna и Heimskringla упоминают Эйрика Оддссона, автора Hryggjarstykki, произведения, использованного в этих «королевских сагах», но неизвестного помимо них. В этой саге, судя по имеющимся данным, повествовалось о норвежских королях начиная с ИЗО (или 1139) г. и вплоть до 1161 г.

В Норвегии в конце XII в. появляются некоторые произведения исторического содержания. Около 1180 г. была написана монахом из Нидархольма (в Трандхейме) Теодриком Historia de antiquitate regum Norvagiensium — проникнутый церковной идеологией краткий обзор истории норвежских королей от Харальда Прекрасноволосого и до Сигурда Крестоносца39.

Наиболее ранняя из сохранившихся «королевских саг» на древнеисландском языке — «Сага о Сверрире». Первая часть ее (объем точно не установлен), излагающая события начиная с 1177 г., написана исландским аббатом Карлом Йонссоном в 1185—1188 гг., возможно, при участии Сверрира. Закончена сага была в начале XIII в., после смерти этого короля (1202 г.). События времени гражданских войн второй половины XII и начала XIII в. дали сильный толчок историографии. В этот период и непосредственно после него и были созданы основные «королевские саги». Ни одна из саг о конунгах предшествующего периода не затрагивает времени после 1177 г. — года первого выступления Сверрира на норвежской политической арене (и, соответственно, года, с которого начинает свой рассказ сага об этом короле). Вместе с тем упомянутые саги по большей части доводят повествование как раз до 1177 г. По-видимому, их авторы, знакомые с «Сагой о Сверрире», видели свою задачу в том, чтобы нарисовать историю норвежских правителей — предшественников Сверрира, и подобное понимание преследуемой ими цели неизбежно должно было оказать влияние на развиваемую отдельными авторами «королевских саг» концепцию истории Норвегии в IX—XII вв., придав ей известную тенденциозность40. Во всяком случае, это обстоятельство необходимо иметь в виду при использовании «королевских саг» как источников по истории Норвегии IX—XII вв.

Первой сагой из группы «саг о прошлом» была так называемая «Древнейшая сага об Олаве Святом» (Ældste saga om Olaf den hellige), от которой сохранились фрагменты. Время ее возникновения точно не установлено, и исследователи относят его к 60-м или 70-м годам XII в.41 Несколько позднее возникла «Легендарная сага об Олаве Святом» (Legendariske saga om Olaf den hellige), возможно, написанная в Норвегии. «Сага об Олаве Трюггвасоне» исландского монаха Одда Сноррасона из монастыря þingeyraklaustr была написана не позднее 1190 г. Другая сага об этом же короле принадлежит перу Гуннлауга Лейвссона, современника Одда и монаха того же монастыря. Гуннлауг использовал произведение Одда, однако его сага, завершенная около 1200 г., более обширна. Обе саги были написаны по-латыни, но дошли до нас (вторая в отрывках) в исландских переводах, сделанных, возможно, самими авторами или под их наблюдением. Около 1190 г. возникла хроника Agrip af Nóregs konunga sögum («Извлечение из саг о норвежских королях»), произведение, в котором сжато повествовалось о норвежских государях, начиная, по-видимому, с Хальвдана Черного (IX в.) и кончая 1177 г. (начальная и заключительная части текста утрачены). Автор Agrip, как полагают, норвежец, использовал сочинение Теодрика и, возможно, некоторые несохранившиеся источники, а также устные повествования, в особенности трандхеймские. Agrip, первый обзор истории норвежских королей IX—XII вв., написанный на древненорвежском языке, послужил образцом для авторов последующих «королевских саг»42.

Перечисленные саги возникли во второй половине или в конце XII в. Важнейшие же «королевские саги» были написаны уже в следующем столетии43. Morkinskinna (рукопись приблизительно от 1300 г., но первоначальный текст восходит, очевидно, к 1220 г.)44 представляет собой компиляцию нескольких саг и содержит истории норвежских королей, начиная с Магнуса Доброго (1035 г.); в теперешней форме повествование обрывается на 1157 г., но в полном виде простиралось до 1177 г. В Morkinskinna включены также не менее 30 самостоятельных коротких рассказов (þættir, буквально: «прядей») из жизни исландцев и норвежцев; многие из них представляют значительный интерес для историка. Fagrskinna (Nóregs konunga tal, рукописи45 от середины XIII и первой половины XIV в.) посвящена обзору истории норвежских государей от Хальвдана Черного вплоть до 1177 г. и, возможно, была составлена на основе ряда более ранних источников для короля Хакона Хаконарсона в 20-е или 30-е годы XIII в. Ее автор, по-видимому, исландец, использовал Morkinskinna (в ее ранней, несохранившейся редакции), Agrip, саги об Олаве Трюггвасоне и Олаве Святом и некоторые другие, ныне утраченные саги, а также поэзию скальдов. Устная традиция привлекается слабо46. Современные исследователи полагают, что, кроме упомянутых саг, существовали отдельные саги о Хальвдане Черном, Харальде Прекрасноволосом, Хаконе Добром, ярле Хаконе Сигурдарсоне, ярле Эйрике Хаконарсоне (или сага о ярлах из Хладира) и некоторые другие саги, не сохранившиеся до нашего времени, но известные историкам XIII в. К «королевским сагам» примыкают саги об оркнейских ярлах (Orkneyinga jarla saga) и сага о фарерцах (Færeyinga saga)47.

Наконец, к первой трети XIII в. относятся саги о преемниках Сверрира — королях Хаконе Сверриссоне, Гутторме Сигурдарсоне и Инге Бардарсоне (1202—1217 гг.), известные под общим названием «саги о баглерах» (Böglunga sögur). Их автор неизвестен48.

Самой полной и обстоятельной историей норвежских королей на протяжении того же периода, которому посвящены более ранние «королевские саги», является Heimskringla Снорри Стурлусона (1178/9—1241 гг.). Она увенчивает и обобщает труд исландских и норвежских историков XII и первой трети XIII в., и ее всестороннему анализу и критике посвящена обширнейшая литература. В нашем обзоре достаточно ограничиться краткой справкой и несколькими соображениями по поводу этого шедевра древнеисландской литературы и историографии49.

При изучении «Хеймскринглы»50 необходимо иметь в виду личность ее предполагаемого автора — не только крупнейшего писателя и историка, но и политического деятеля, который принадлежал к наиболее могущественному и богатому в Исландии роду Стурлунгов, занимал пост годи (предводителя) и законоговорителя, получил в Норвегии титул королевского лендрмана (ленника) и незадолго до смерти — ярла. Роль Снорри в политической жизни Исландии и в истории ее отношений с норвежской короной была очень значительна; в этой борьбе Снорри и погиб. Взгляды и идеалы исландского хёвдинга не могли не найти отражения в произведениях Снорри. Высказанная Х. Кутом мысль об обусловленности идейного содержания «Хеймскринглы» актуальными проблемами времени ее написания, вне сомнения, плодотворна, хотя понимание характера этой обусловленности, как показали последующие исследования, может быть различным51. Историям норвежских королей предшествовали некоторые другие исторические сочинения Снорри, главное из них — «Сага об Олаве Святом» (Óláfs saga hins helga), в переработанном виде включенная им затем в «Хеймскринглу». «Саге об Олаве» Снорри предпослал краткое введение с обзором истории норвежских королей, начиная с Харальда Прекрасноволосого. Впоследствии этот обзор был им развернут в ряд саг о королях IX и X вв. с добавлением «Саги об Инглингах» — их предках, а также была написана серия саг о королях, правивших Норвегией после гибели Олава Святого, в 1030—1177 гг. (т.е. I и III части «Хеймскринглы»). Вся «Хеймскрингла» (начатая Снорри в 1218—1220 гг., во время первого посещения им Норвегии) была закончена, по-видимому, около 1235 г. Снорри кроме того автор «Младшей Эдды», трактата о скандинавской поэзии и мифологии. Не исключено, что его перу принадлежит и «Сага об Эгиле Скаллагримссоне», относящаяся по жанру к числу родовых саг, но содержащая много исторических сведений; полагают, что она была написана ранее «Саги об Олаве Святом».

В своих сочинениях по истории Норвегии Снорри выступает перед нами отчасти как исследователь, критически отбирающий материал52. Наибольшим его доверием пользуются песни скальдов — современников описываемых ими событий (он привлекает их интенсивнее своих предшественников) и труды основоположника исландской историографии Ари (см. Пролог к «Хеймскрингле»). Он опирался также на другие саги (Morkinskinna, Ágrip, саги об Олавах, родовые саги; взаимоотношение «Хеймскринглы» и Fagrskinna до конца не выяснено, но возможно, Снорри использовал и этот источник). Доказано (да Снорри и сам признает это), что многие сообщаемые в «Хеймскрингле» сведения почерпнуты из устной традиции. Современными исследователями указаны многие источники, из которых Снорри черпал материал, но содержание его произведения к ним не сводится.

Можно было бы сказать, что в Снорри знаток старой литературы и мифологии и историк сочетались с поэтом, выдающимся художником слова, увлекательным рассказчиком, если бы в его время в Исландии литература, история и миф образовывали обособленные жанры, — но это не так: они еще не разошлись, представляя собой нерасчлененное единство. Поэтому «Хеймскрингла» является превосходным памятником мировоззрения исландцев периода ее написания, т.е. конца XII и первой трети XIII в. — использование же ее как источника для изучения излагаемой в ней истории Норвегии и других стран в предшествующий период сопряжено с огромными трудностями. Эту историю мы можем увидеть, собственно, лишь глазами Снорри. Факты, заимствованные из более ранних саг, песен скальдов и других источников, служили Снорри как бы скелетом, который он облекал в живую плоть художественного повествования. Он никогда не довольствуется сведениями о внешних событиях, но стремится дать своим героям психологическую характеристику и тем самым мотивировать их поступки. Повествование Снорри строил, как уже отмечено, руководствуясь собственными взглядами на жизнь, на историю, на королевскую власть и общественное устройство, — сообразно воззрениям крупного исландского хёвдинга. В сочинениях Снорри был обобщен большой политический опыт, они имели целью не только поведать о прошлом, но и назидать53. Осмысливая историю, Снорри нередко устанавливал новые связи между отдельными фактами и чисто умозрительным путем восполнял недостаток имевшихся у него сведений. Сказанное в особенности относится к тем частям «Хеймскринглы», в которых повествуется о раннем периоде истории Норвегии (IX—первая треть XI вв.). В этом отношении Снорри существенно отличался от первых исландских историков, ограничивавшихся констатацией известных им фактов.

В принадлежащих перу Снорри сагах историческая традиция и искусство художественного повествования выступают в своем первоначальном синтезе, и правильно оценить познавательную ценность его произведений как исторических источников можно, только принимая в расчет эту их особенность. Поскольку «Хеймскрингла» дает нам большее представление об эпохе, когда она была написана, нежели об эпохе, которой она посвящена, современная наука с основанием видит в Снорри в первую очередь выдающегося писателя и художника, но именно поэтому как историк он вызывает большой скептицизм и недоверие54. Подход Снорри к истории IX—XI вв. был таков, что попытка восстановить ее на основе анализа одних лишь его сочинений вряд ли может быть успешной. Напротив, эти последние представляют ценность при изучении социального строя Норвегии в XII и начале XIII в. Сказанное в большей или меньшей степени относится и к другим «королевским сагам». Для отделения достоверных сообщений «королевских саг» от легенды и анахронизмов необходимо сопоставлять их между собой и проверять при помощи свидетельств иностранных (английских и датских) источников и показаний исландских и норвежских скальдов IX—XII вв., современников описываемых ими событий.

К вопросу о достоверности и познавательной ценности памятников права и «королевских саг» мы должны будем неоднократно возвращаться в процессе исследования. Придавая наибольшее значение памятникам права, ибо именно они, по моему убеждению, при всей их нормативности отражают существенные стороны социального строя Норвегии, мы не можем игнорировать показаний саг: они позволяют придать динамизм довольно статичной картине, рисуемой судебниками55.

Кроме упомянутых источников, приходится привлекать некоторые исландские песни о богах и героях (эддическую поэзию) и песни скальдов.

Относительно песен цикла «Старшей Эдды» необходимо сказать следующее. Неизвестны ни время возникновения эддических песен (к тому же различные песни возникли в разное время), ни даже народ, среди которого они создались (их запись в Исландии, по мнению ряда ученых, не доказывает, что Исландия была и их родиной; в качестве таковой, по крайней мере для некоторых песен, называют другие Скандинавские страны, Ирландию, норвежские колонии на Британских островах, острова Северной Атлантики вплоть до Гренландии и т.д.). Предполагают, что в основе некоторых песен о богах и героях лежат индоевропейские мифы, отдельные героические песни используют южно-германскую мифологию (цикл о Сигурде и Нифлунгах — немецких Зигфриде и Нибелунгах), иные в какой-то мере переработали уже и христианские мотивы (например, миф о Бальдре, погибающем и возрождающемся). Возможно, немалая доля отраженных в этих песнях сказаний и представлений восходит к периоду, предшествующему колонизации Исландии в IX в.56 Однако подобное расчленение материала песен гипотетично, а подчас и спорно.

Единственный точный факт, касающийся истории текстов эддических песен, состоит в том, что они были записаны в Исландии в XIII в. (язык основной рукописи — Codex Regius 2365 — лингвисты относят ко второй половине XIII в.)57. Можно ли сомневаться в том, что до момента записи эти песни, каково бы ни было их происхождение, в течение долгого времени бытовали в устной традиции именно в Исландии58? Но если это несомненно, то вряд ли можно сомневаться и в том, что на содержание песен «Старшей Эдды» неизбежно должны были наложить свой отпечаток общественные порядки и мировоззрение исландцев периода политической независимости острова, т.е. со времени его заселения в конце IX—X в. и до 60-х годов XIII в., когда Исландия попала под власть норвежского короля. Весьма правдоподобно (и это подтверждается содержанием песен «Старшей Эдды»), что могучим стимулом к созданию древнескандинавского эпоса послужили походы викингов — наиболее богатая событиями и самая памятная эпоха в жизни Скандинавских стран раннего Средневековья. Поэтому правомерно предположить, что во многих эддических песнях (исключая, разумеется, позднейшие) должна была найти отражение именно эта эпоха — конец VIII — начало XI вв. Само собой разумеется, ее отзвуки сохранились в песнях в трансформированном виде: в период их бытования в устной традиции они подвергались переосмыслению и изменениям, и выделить наслоения разных времен до крайности трудно, а то и попросту невозможно.

Различия в социальном строе отдельных Скандинавских стран в эпоху викингов были не столь существенны, как в более позднее время: в немалой мере сохранились общность языка («датским языком», dönsk tungu, в то время называли язык, на котором говорили все скандинавы), религии и культуры. Таким образом, есть основания привлекать отдельные наблюдения, которые могут быть сделаны путем знакомства с песнями «Старшей Эдды», и при изучении общественного строя Норвегии; в анализируемых ниже песнях представлен и несомненно норвежский материал59. Сознавая невозможность приурочения песен «Старшей Эдды» к какому-либо точно определенному периоду и значительные трудности, сопряженные с локализацией их родины, мы вместе с тем должны констатировать, что в них, наряду с позднейшими наслоениями, запечатлелись представления о мире и обществе, которые существовали у скандинавов в период, предшествовавший созданию классового строя. Это обстоятельство побуждает исследователя социальных отношений в Норвегии раннего Средневековья не проходить мимо указаний на общественные порядки, разбросанных в песнях о богах и героях.

Но речь идет, разумеется, не о собирании в памятниках эддической поэзии каких-либо конкретных данных о социальных отношениях. Поэзия, в особенности такая, как песни, отражающие мифологические представления скандинавов, воспевающие их богов и древних героев, создавала свою особую идеальную сферу, в которой все образы и понятия были организованы специфическим способом и выполняли обусловленную жанром художественную функцию; поэтому они могут быть правильно поняты только в системе, заданной поэтическим текстом. Выхваченные же из ткани песен термины и выражения при рассмотрении вне этого поэтического целого неизбежно потеряли бы свой первоначальный смысл. Поэтому песни «Старшей Эдды», которые ниже привлекаются для анализа, — «Песнь о Хюндле» и «Песнь о Риге» — будут изучены отдельно от других источников.

Поэзия исландских и норвежских скальдов — важный и относительно достоверный исторический источник. На это обратил внимание еще Снорри (в прологе к «Хеймскрингле»). Стихи скальдов сохранились в виде цитат в прозаических произведениях XIII в., преимущественно в сагах, но в большинстве своем были сочинены в более ранний период — с IX по XII в. «Строгость их стихотворной формы, а также то обстоятельство, что за сочинителями этих стихов признавалось авторское право, исключали возможность их пересочинения в устной традиции»60. В этом — существенное преимущество поэзии скальдов как исторического источника перед сагами и другими произведениями древнеисландской литературы, не знавшими подобного типа авторства61. Подлинность скальдических стихов, несмотря на высказывавшиеся в науке сомнения, не опровергнута. Скальды сплошь и рядом были непосредственными свидетелями, а то и участниками событий, по поводу которых и были сочинены «висы». Изощренность формы (насыщенность кеннингами — условными поэтическими перифразами62, сложность структуры) сочеталась в скальдической поэзии с отсутствием авторского вымысла, с фактографичностью описания. Эти особенности произведений скальдов не могут не привлечь внимания историка. Исследователи истории Норвегии в раннее Средневековье обычно обращались к ним для того, чтобы путем сопоставления их кратких, но точных сообщений с повествованиями «королевских саг» выделить в последних заслуживающие доверия данные и отбросить наслоения, порожденные художественной фантазией писателей XIII в.63 Но для характеристики социального строя в целом эти поэты, воспевавшие обычно конунгов и других хёвдингов, дают мало сведений. Поскольку для обозначения людей (как и многих предметов) они применяют кеннинги, возникшие на ранней стадии развития скальдической поэзии и употреблявшиеся затем безотносительно к индивидуальным свойствам обозначаемых ими персонажей, то терминологический анализ скальдических песен, как правило, оказывается невозможным64. Эволюция общественных отношений не могла найти своего отражения в раз навсегда сложившемся наборе обозначений, к которому прибегали скальды. Много материала дают их песни для изучения дружинного и придворного быта норвежских конунгов. Общество же в целом и в особенности низшие его слои обычно остаются вне поля их зрения.

Наряду с письменными памятниками (я не останавливаюсь в этом обзоре на привлекаемых в исследовании иностранных известиях о Норвегии, таких, как сообщения английского короля Альфреда, Адама Бременского и др.), использованы данные археологии и топонимики, помогающие изучить вопросы поселения и общинного устройства, которые рассматриваются на основе анализа памятников права. Роль этих исторических дисциплин при исследовании истории Норвегии в раннее Средневековье чрезвычайно велика. Привлекая материалы археологии и топонимики, приходится, однако, учитывать, что историк, имеющий к ним доступ лишь в виде публикаций, оказывается в зависимости от специалистов, собравших и обработавших этот материал. Поэтому я ограничиваюсь только теми археологическими и топонимическими данными, которые вследствие массового своего характера обладают большой убедительностью65.

Таким образом, имеющиеся в нашем распоряжении памятники весьма различны и по своему характеру (вещественные, юридические, повествовательные, мифологические, поэтические), и по месту их появления (Норвегия, Исландия) и по времени (современных свидетельств для изучения истории Скандинавских стран до XII—XIII вв. очень мало, почти все письменные источники приходится исследовать ретроспективно). При всем их многообразии и обилии приходится отметить, что воссоздание картины дофеодального строя на основе их анализа очень затруднено. Как правило, памятники письменности были созданы post factum, тогда, когда дофеодальный период в основном уже завершился. Его черты, бесспорно, проступают и в записях права, и в сагах, и в других произведениях. Но всегда существует опасность смешать более ранние слои материала с позднейшими наслоениями, принять порождение сознания исландцев и норвежцев XIÏ и XÏÏÏ вв. за действительные факты истории предшествующих столетий. Все это заставляет историка быть сугубо осмотрительным при изучении источников и не забывать о таящихся в них трудностях.

Если кратко сформулировать основные принципы источниковедческого анализа, которыми я руководствовался, то они сводятся к следующему: а) отдельные категории источников исследованы обособленно, и лишь после завершения их анализа сопоставлялись выводы, полученные при раздельном их изучении; б) привлекаемые источники изучены не выборочно, но в полном объеме, с тем чтобы каждое из содержащихся в них свидетельств рассматривалось в контексте всего источника, ибо лишь в результате подобного интенсивного исследования может быть достигнуто объективное истолкование памятника; в) разобщенность областей Норвегии в географическом отношении, неравномерность социально-экономического развития каждой из них диктовали необходимость выделения их для особого рассмотрения с привлечением всего комплекса свидетельств, имеющихся для данной области; г) ретроспективное изучение источников делало необходимым внутреннее их расчленение, выделение в них пластов, относящихся к разному времени, отражающих стадии социальной эволюции66.

Примечания

1. Я не предпосылаю работе историографического очерка, но в отдельных главах дан разбор взглядов специалистов по обсуждаемым вопросам. Обзоры норвежской историографии см.: Гуревич А.Я. Основные проблемы истории средневековой Норвегии в норвежской историографии. — «Средние века», вып. XVIII, 1960; он же. Некоторые спорные вопросы социально-экономического развития средневековой Норвегии. — «Вопросы истории», 1959, № 2; он же. Проблемы социальной борьбы в Норвегии во второй половине XII — начале XIII в. в норвежской историографии. — «Средние века», вып. XIV, 1959. См. также: Похлебкин В.В. О развитии и современном состоянии исторической науки в Норвегии. — «Вопросы истории», 1956, № 9; Анохин Г.И. Общинные традиции норвежского крестьянства. М., 1971, гл. 1. Новые обзоры норвежской медиевистики, вышедшие в Норвегии: «Nytt fra norsk middelalder», I, II. Oslo, 1969, 1970 (статьи Andersen P.S., Helle K., Bjorgo N., Bjørkvik H.).

2. Частичный перевод на норвежский язык: Frihet og føydalisme. Fra sovjetisk forskning i norsk middelalderhistorie. Oslo — Bergen — Tromsø, 1977.

3. Некоторые результаты исследования предпосылок феодального развития Норвегии были опубликованы в виде статей. См. «Средние века», вып. 11 (1958), 20 (1961), 24 (1963), 26 (1964), 30 (1967), 31 (1968); «Уч. зап. Калининского пединститута», т. 26 (1962), 35 (1963), 38 (1964); «Советская археология», 1960, № 4; «Скандинавский сборник», 8 (1964), 18 (1973), 22 (1976) и др. См. также книгу «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» (М., 1970). Это избавляет меня от необходимости возвращаться здесь к обсуждению вопроса о существе понятия «дофеодальное», или «варварское», общество (см. кроме того «Свободное крестьянство феодальной Норвегии», с. 12 след.). Я вижу свою задачу в изучении этого общества на конкретном материале истории одного народа. Неотъемлемой стороной жизнедеятельности варварского общества была внешняя экспансия, в которой искали выхода определенные элементы этого общества, — так было и у норвежцев в эпоху викингов. Этот аспект освещен мною в книге «Походы викингов» (М., 1966), и в настоящей монографии я поэтому от него по возможности абстрагируюсь. См. также: Кан А.С. История Скандинавских стран (Дания, Норвегия, Швеция) М., 1971, с. 13—24.

4. См. рецензию Ю.Г. Алексеева в «Скандинавском сборнике» (XV, 1970, с. 259—261); Ковалевский С.Д. Образование классового общества и государства в Швеции. М., 1977, с. 266. Ср. также важные для интересующей меня проблематики соображения Ю.Л. Бессмертного о разных типах феодальной зависимости крестьян (с подразделением на «основные» и «неосновные) и их соотношении: Бессмертный Ю.Л. Северофранцузский серваж (К изучению общего и особенного в формах феодальной зависимости крестьян.). — «Средние века», вып. 33, 1971, с. 110, след. Ср. он же. Основные формы феодальной зависимости крестьянства в Европе раннего средневековья и их особенности в западном и средиземноморском регионах. — «Страны Средиземноморья в эпоху феодализма», вып. 2. Горький, 1975.

5. Тем не менее я решительно возражаю против истолкования моей точки зрения таким образом, будто считаю средневековое норвежское государство «феодальным сеньором», по отношению к которому крестьяне были принуждены выполнять повинности «за право пользования землей» (см. Шаскольский И.П. Изучение истории Скандинавских стран советскими учеными. — «Вопросы истории Европейского Севера». Петрозаводск. 1976, с, 123—124).

6. Ср. Сказкин С.Д. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968, гл. III, V; Барг М.А. Проблемы социальной истории в освещении современной западной медиевистики. М., 1973.

7. Неусыхин А.И. Возникновение зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европе VI—VIII вв. М., 1956; он же. Судьбы свободного крестьянства в Германии в VIII—XII вв. М., 1964; он же. Проблемы европейского феодализма. Избранные труды. М., 1974, с. 33—210 («Собственность и свобода в варварских Правдах»); Nieussychin A. Die Entstehung der abhängigen Bauernschaft als Klasse der frühfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6. bis 8. Jahrhundert. Berlin, 1961. См. также работы историков его школы: М.Л. Абрамсон, Ю.Л. Бессмертного, А.И. Данилова, С.Д. Ковалевского, Н.Ф. Колесницкого, Л.А. Котельниковой, Л.Т. Мильской, Я.Д. Серовайского и др.

8. См., в особенности: Неусыхин А.И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родо-племенного строя к раннефеодальному (на материале истории Западной Европы раннего средневековья). — В кн.: «Проблемы истории докапиталистических обществ», кн. 1. М., 1968.

9. Рунические надписи привлекаются лишь в отдельных случаях, так как сведений по социальной истории руническая письменность Норвегии (в отличие от рунических надписей Швеции и Дании) содержит сравнительно немного. К тому же существующие расшифровки их сплошь и рядом вызывают серьезные разногласия среди специалистов.

10. Ряд специальных источниковедческих вопросов затрагивается в соответствующих главах.

11. История формирования областных тингов известна очень плохо, сведения, которые на этот счет содержат саги, по большей части легендарны. Во всяком случае, в исторический период областные тинги как главные судебные собрания соответствующих частей страны уже существовали, хотя некоторые районы и фюльки в состав последних еще не включались и сохраняли автономию в судебном отношении (см. Taranger A. Udsigt over den Norske Rets Historie. Forelæsninger. 1. Christiania, 1898, s. 36—38; idem. Trondheimens forfatningshistorie. — «Det kongelige Norske videnskabers sclskabs skrifter». Trondhjem, 1929, N 5; Koht H. Frânorsk midalder. Bergen, 1959, s. 40).

12. См. Гуревич А.Я. Язык исторического источника и социальная действительность: средневековый билингвизм. — «Труды по знаковым системам» VII (Уч. зап. Тартуского Госуниверситета, вып. 394). Тарту, 1975.

13. К тому же не всегда ясен вопрос о том, действительно ли представляет та или иная варварская Правда только запись германских обычаев: на нее могло наложить больший или меньший отпечаток и римское право, действовавшее на данной территории до ее завоевания варварами.

14. Структура «Законов Гулатинга» и «Законов Фростатинга» следующая. «Законы Фростатинга»: Введение; I. Фростатинг; II—III. Церковное право; IV. О неприкосновенности человека; V. Разные постановления; VI. Система вергельдов; VII. Об обороне страны; VIII—IX. Право наследования; X—XI. Торговое право; XII. О выкупе одаля; XIII—XIV. О сдаче земли и о воровстве; XV. О воровстве; XVI. Позднейшие дополнения. В рукописи разделы идут без названий, но с перечнем названий глав, входящих в каждый раздел. Нумерация глав в «Законах Фростатинга» особая в каждом разделе. Нумерация глав в «Законах Гулатинга» сквозная.

«Законы Гулатинга»: I. Раздел о христианстве (1—33); II. Раздел о торговых сделках (34—71); III. Раздел о сдаче земли (72—102); IV. Раздел о наследовании (103—130); V. Разные постановления (131—150); VI. Раздел о неприкосновенности человека (151—252); VII. Раздел о воровстве (253—264); VIII. О выкупе одаля (265—294); IX. Раздел об обороне (295—315); X. Новая шкала возмещений (316—319); титул 320 — фрагмент записи очистительной клятвы.

Как видим, в обоих судебниках собран материал преимущественно по одним и тем же вопросам. Однако совершенно аналогичных постановлений в «Законах Фростатинга» и «Законах Гулатинга» не встречается. Обычай по существу своему не поддается унификации, он всегда и неизбежно варьируется по областям, районам и даже отдельным поселениям.

15. Рукопись судебника (Codex Ranzowianus) — от середины XIII в. См. Norges gamle Love indtil 1387. Bd. IV. Christiania, 1885, s. 641, ff. Однако язык в некоторых частях текста — XII в.

16. Maurer К. Die Entstehungszeit der älteren Gulaþingslög. — «Abhandlungen der philosophisch — philologischen Classe der königlich bayerischen Akademie der Wissenschaften», XII. Bd., 111. Abtheilung. München, 1871, s. 169, ff; Hertzberg E. Vore ældste Lovtexters oprindelige Nedskrivclscstid. — «Historiske afhandlinger tilegnet J.E. Sars». Kristiania, 1905; KHL, V, sp. 560—561 (Gulatingsloven).

17. Germanenrechte. Bd. 6. Norwegisches Recht. Das Rechtsbuch des Gulathings. Meißner R. Einleitung. Weimar, 1935. S. XIII—XIV.

18. Cp. Theodrici monachi Historia de antiquitate regum norwagiensium, cap. XVI (Monumenta historica Norvegiae. Latinske kildeskrifter til Norges historie i middelalderen udg. ved G. Storm. Kristiania, 1880, S. 29): «...Leges patria lingva | Olavus | conseribi fecit juris et moderationis plenissimas, quae haetenus a bonis omnibus et tenentur et venerantur».

19. G. 10, 15, 17, Cp. F. III, 1.

20. Maurer K. Op. cit., S. 160, ff.

21. Судя по стилю и языку судебников, эти записи почти дословно или близко к оригиналу излагали «речи о законах». См. в G. 3, 4, 6, 7, 15 и др. личные обороты речи лица, «говорящего закон» от имени всех бондов на тинге; ср. F. IV, 1, 7; IX, 19, 28; X, 1, 23. 40; XIV, 1, 2, 4 и др. Об исландских законоговорителях хорошо известно из саг и других источников. Имена некоторых норвежских лагманов сохранились в судебниках и сагах. Таков, например, Торлейв Спокойный (Spaki), советник Хакона Доброго (X в.), см. Agrip af Noregs konunga sogum, kap. 5; Hkr: Hákonar s. góða, kap. 11. Создатель исландского первого закона Ульвльот консультировался у Торлейва. Упомянем еще Атли, современника короля Магнуса Олавссона (1035—1047 гг.), см. G 314, ср. Morkinskinna, s. 31; Hkr: Óláfs s. helga, kap. 79—81, 96.-Известен Бьярни Мардарсон (конец XII и начало XIII в.), G. 316; Sverris s., kap. 154, 159; Hákonar s. gamla, kap. 86. «Сага о Хаконе Хаконарсоне» (Fornmanna sögur, 9. Bd., S. 330) упоминает лагмана Гуннара Grjonbakr. О шведских лагманах в изображении Снорри Стурлусона см.: Hjärne Е. Svethiudh. En kommentar till Snorres skildring av Sverige. — «Namn och bygd». Årgang 40, 1952, s. 177—182.

22. А. Тарангер отводит королевской власти несколько бульшую роль в фиксации старинных народных обычаев (Taranger A. Udsigt, 1, s. 40, ff; idem. Alting og lagting, H. Т., Bd. 5, Oslo, 1924, s. 23).

23. Рукопись, в которой сохранился текст этого судебника (Codex Resenianus), находившаяся в библиотеке Копенгагенского университета, была утрачена во время пожара в 1728 г. Текст судебника имеется в весьма несовершенных копиях и в неполном виде. Поэтому трудно с уверенностью установить время создания оригинала «Законов Фростатинга». Существует предположение, что рукопись была составлена между 1260 и 1269 гг. См. KHL, IV, sp. 657, 661 (Frostatings-Loven).

24. Maurer К. Die Entstehungszeit der älteren Frostuþingslög. — «Abhandlungen der philosophisch-philologischen Classc der königlich bayerischen Akademie der Wissenschaften», XIII, Bd., III. Abtheilung. München, 1875, S. 41, 50, ff., 66, 73, ff, 81, 82—84.

25. Снорри, опираясь на слова скальда Сигхвата (середина XI в.), сообщает, что король Магнус Олавссон «по совету мудрейших людей» велел составить сборник законов, который еще существует в Трандхейме и называется Grágás» (Hkr: Magnúss s. ins góða, kap. 16). Однако это указание нельзя понимать как запись судебника, так как в тот период в Норвегии еще не существовало письменности (помимо рунической). Впоследствии наименование Grágás («Серый гусь») было перенесено на сборник исландских законов. На норвежский судебник под этим названием ссылался король Сверрир в своем споре с архиепископом Эйриком (Sverris s., kap. 117).

26. К. Амира, исходя из анализа одного из сохранившихся фрагментов «Законов Фростатинга», высказал предположение, что между 1215 и 1220 гг. имел место еще один пересмотр их текста (Amira К. v. Zur Textgeschichtc der Frostuþingsbók. — «Germania. Vierteljahrsschrift für deutsche Altcrthumskunde», 32. Jhg., 2. Heft, Wien, 1887, S. 161—163).

27. Эта шкала вергельдов, не учитывающая старинных социальных градаций, схожа с новыми постановлениями о возмещениях в «Законах Гулатинга» (G. 316—319).

28. Germanenrechte. Bd. 4. Norwegisches Recht. Das Rechtsbuch des Frostothings. Meißner R. Vorbemerkungen. Weimar, 1939, s. XXIII ff.

29. Maurer K. Die Entstchungszeit der älteren Frostuþingslög, S. 66—68.

30. Taranger A. Udsigt, I, s. 45; KHL, II, sp. 149—150 (Borgartingsloven); III, sp. 526—527 (Eidsivatingsloven); Germanenrechte, Neue Folge. Abteilung Nordgermanisches Recht. Meißner R. Bruchstücke der Rechtsbücher des Borgarthings und des Eidsivathings. Einleitung, Weimar, 1942, S. XV, ff.

31. Не останавливаюсь на характеристике других юридических памятников, в частности «Ландслова» Магнуса Лагабётира («Исправителя законов»), так как они привлекаются в работе спорадически. По времени записи норвежские областные законы опережают первые редакции права Швеции и Дании. Шведские законы начали записывать в XIII в., и они сохранились в редакциях конца XIII и XIV в. (см. Ковалевский С.Д. Шведские областные законы как исторический источник. — «Средние века», вып. 33, 1971). Законы Сконе (начало XIII в.) основываются на утраченном судебнике второй половины XII в. Зеландские и Ютландские законы записаны в первой половине XIII в. О древнеисландском праве см.: Ölafur Lárusson. Lov og Ting. Islands forfatning og lover i fristatstiden. Bergen — Oslo, 1960. Обзор источников см. в кн.: Amira К. v. Germanisches Recht. 4. Auflage. Bd. I. Berlin, 1960, S. 110—117.

32. Heusler A. Das Strafrecht der Isländersagas. Leipzig, 1911.

33. Cp. Hovstad J. Mannen og samfundet. Studiar i norrøn etikk. Oslo, 1943, s. 45.

34. См. Стеблин-Каменский М.И. Культура Исландии. Л., 1967, стр. 120, след.; он же. Мир саги. Л., 1971.

35. Islendingabök. Islenzk fornrit. I. Bd. I. h. Reykjavik, 1968, bis. 3.

36. KHL, VII, sp. 493—495 (Islendingabök).

37. Nordal S. Sagalitteraturen. — «Nordisk kultur», VIII: B. Litteraturhistoria. Uppsala, 1953, s. 193—195.

38. См.: Ellehoi Sv. Studier over den ældste norrøne historieskrivning. København, 1965; de Vries J. Altnordische Literaturgeschichte, Bd. II (2 Aufl.). Berlin, 1967, S. 233, ff.

39. См. Johnsen O.A. Om Theodoricus og hans Historia de antiquitate regum Norwagiensium. — «Avhandlinger utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademie i Oslo». II. Hist. — Filos. Klasse. Oslo, 1939, № 3, s. 64. Х. Кут считает Historia Norwegiae, описание на латинском языке географии и истории Норвегии (до Олава Святого включительно), составленное по зарубежным образцам, «первой национальной историей» (Kokt H. Innhogg og utsyn i norsk historie. Kristiania, 1921, s. 211, f.). Однако последующие исследования показали, что Historia Norwegiae возникла около 1220 г. (Adalbjarnarson В. Om de norske kongers sagaer. — «Skrifter utgritt av Det Norske Videnskaps-Akademie i Oslo». II Hist. — Filos. Klasse, 1936, № 4. Oslo, 1937, s. 29; Einarsson S. A History of Icelandic Literature. New York, 1957, p. 113).

40. См. Koht И. Innhogg og utsyn.., s. 89, f. Против точки зрения Кута выступили О.А. Ёнсен (см. его доклад на конгрессе норвежских историков в 1914 г., в котором он обвиняет Кута в гиперкритике, — Н. Т. (Oslo), 5. R., III. Bd.) и Ф. Поске, отрицающий у Снорри наличие тенденции (Paasche Fr. Tendens og syn i kongesagaen. — «Edda», Bd. XVII, 1922).

41. На основе древнейшей саги о святом Олаве была в промежутке между 1210 и 1225 гг. написана Стирмиром Карасоном новая сага об этом короле (так называемая «Средняя сага», Mellemste saga).

42. KHL, I, sp. 60—61 (Âgrip af Nöregs konunga sögum).

43. См. Nordal S. Sagalitteraturen, s. 204, 208.

44. Свое название Morkinskinna («Испорченная кожа») рукопись получила от ученого конца XVII — начала XVIII в. Т. Торфасона «ob vetustatem et squalorem» (Adalbjarnarson В. Om de norske kongers sagaer, s. 135).

45. Рукописи погибли при копенгагенском пожаре 1728 г. Fagrskinna («Красивая кожа») получила свое название по переплету, в котором сохранилась рукопись.

46. См. Fagrskinna. Nöregs konunga tal. Udg. ved F. Jönsson. København, 1902—1903, s. Ill, f.; KHL, IV, sp. 140 (Fagrskinna).

47. KHL, V, sp. 77—78 (Færeyinga saga); VII, sp. 496—513 (Islendingasögur).

48. «Сага о Хаконе Хаконарсоне», в которой охватывается период с 1203 по 1264 г., была написана исландским историком Стурлой Тордарсоном (1214—1284 гг.) в 1264—1265 гг. по приказу норвежского короля (см. KHL, II, sp. 35 (Böglunga sögur); VI, sp. 51 f. (Håkonar saga Håkonarsonar).

49. Подробнее см.: Гуревич А.Я. История и сага. М., 1972.

50. Книга Снорри начинается со слов Kringla heimsins («круг земной»), вследствие чего она и была позднее названа Heimskringla.

51. См. Schreiner J. Saga og oldfunn. Studier til Noregs eldste historié. — «Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi i Oslo». II. Hist. — Filos. Klasse. Oslo, 1927, № 4; Sandvik G. Hovding og konge i Heimskringla, Oslo, 1955.

52. См. Гуревич А.Я. История и сага, с. 126, след. «Нет ни малейшего сомнения в том, что Снорри является одним из наиболее критических историков Средневековья» (Einarsson S. A History of Icelandic Literature, p. 119).

53. Разумеется, не случайно третья часть всего объема «Хеймскринглы» отведена «Саге об Олаве Святом», занимающей центральное место, тогда как истории не только его предшественников, но и преемников, королей «нового времени» (с точки зрения Снорри), изложены значительно более сжато. В сочинении Теодрика, в Ágrip, Fagrskinna, которыми располагал Снорри, внимание на Олаве Святом в такой мере не концентрируется. В других сагах, посвященных этому государю, упор делается на религиозную сторону его деятельности. Олав Харальдссон выступает в них прежде всего в качестве святого. В глазах же Снорри, Олав — крупнейший норвежский государь, объединитель страны и в этом смысле — предшественник Сверрира и его внука Хакона Хаконарсона, при котором и была написана «Хеймскрингла».

54. KHL, VI, sp. 299—302 (Heimskringla), там же литература. См. Holtsmark A. Det nye syn på sagaene. — «Nordisk tidskrift». Årg. 35, Hafte 8, 1959, s. 513.

55. О возможности использования «королевских саг» для исследования проблем социально-политической истории Норвегии см.: Blom G.A. Kongemakt og privilegier i Norge inntil 1387. Oslo, 1967, s. 53 f., 61 ff., 79; idem. Samkongedømme — Enekongedømme. — Håkon Magnussons Hertugdømme. — «Det Kongelige norske videnskabers selskab. Skrifter — № 18 — 1972». Trondheim — Oslo — Bergen — Tromsö, 1972, s, 2. ff.

56. В особенности это относится к песням о героях: историческая основа содержащихся в них сказаний — события IV—V вв., связанные с именами Эрманариха (сканд. Ёрмунрекк), Аттилы (Атли), войны гуннов и готов, падение Бургундского королевства.

57. «В той форме, в какой эти мифы сохранились, они исландские, и это единственное, что можно утверждать о них с полной достоверностью», — пишет о песнях о богах М.И. Стеблин-Каменский (Старшая Эдда. М.; Л., 1963, стр. 195).

58. «...Старшая Эдда» — это памятник чисто исландский, плоть от плоти исландского народа, понятный только в контексте живого исландского языка, исландской жизни вообще и природы Исландии», — отмечает М.И. Стеблин-Каменский (Старшая Эдда, с 182). Ср. Heusler A. Kleine Schriften, Bd. I. Berlin, 1969, s. 225 (о древнеисландской литературе в целом).

59. Известным норвежским лингвистом Д.А. Сейпом была выдвинута теория норвежского происхождения песен «Старшей Эдды», рукописи которой, по его мнению, восходят к норвежским оригиналам XII в. (Seip D.A. Om et norsk skriftlig grunnlag for Eddadiktningen eller deler av den. «Mål og Minne», 1957). Вопрос о справедливости или ошибочности точки зрения Д.А. Сейпа остается открытым.

60. Стеблин-Каменский М.И. Исландская литература. Л., 1947, с. 9. О поэзии скальдов см.: Стеблин-Каменский М.И. Поэзия скальдов (Докт. дисс, Л., 1947, машинописный текст в Библиотеке им. Ленина), а также его работы: Происхождение поэзии скальдов. — «Скандинавский сборник», III, 1958; О некоторых особенностях стиля древнеисландских скальдов. — «Известия АН СССР». Отделение литературы и языка, т. 16, вып. 2, 1957; Лирика скальдов. — «Уч. зап. ЛГУ», № 308. Серия филологических наук, вып. 62, 1961; Культура Исландии, с. 88, след.

61. О типологии авторства в архаических литературах, преимущественно именно на скандинавском материале, см.: Стеблин-Каменский М.И. Миф. Л., 1976, с. 82, след.

62. О кеннингах см.: Meissner R. Die Kenningar der Skalden. Bonn und Leipzig, 1921 и цит. работы М.И. Стеблин-Каменского (там же литература).

63. Например: Bugge A. Die Entstehung und Glaubwürdigkeit der isländischen Saga. — «Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur», 1909; Koht H. Sagaernes opfatning av vor gamle historie. — H. Т. (Oslo), 5. R., 11. Bd. 1913; idem. Kampen om magten i Norgc i sagatiden. — H. Т. (Oslo), 5. R., IV. Bd., 1920; Schreiner J. Saga og oldfunn. Studier till Norges eldste historie. — Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps — Akademi i Oslo». 11. Hist. — Filos. Klasse, № 4. Oslo, 1927; idem. Olav den Hellige og Norges samling. Oslo, 1929. Из шведских историков нужно назвать Л. Вейбюлля, создателя так называемой лундской школы, характеризующейся гиперкритикой в отношении саг (см. Weibull L. Kritiske undersökningar i Nordens historie omkring år 1000. Lund, 1911). Среди русских историков В.Г. Васильевский (Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI—XII вв. — «Труды В.Г. Васильевского», т. I. СПб., 1908) использовал этот метод для доказательства неточности рассказов саг о походе Харальда Сигурдарсона в Византию.

64. Попытка Х. Кута проследить по песням скальдов изменения в территориальном распространении власти отдельных норвежских королей (Koht Н. De norske kongers lokale magt efter skaldekvædene. — H. T. (Oslo), 5. R., 4. Bd., 1920) не может быть признана вполне убедительной. Кут исходил из эпитетов, которыми скальды награждали воспеваемых ими конунгов («предводитель жителей Мёри», «господин хордов», «вождь трендов» и т.п.), полагая, что эти эпитеты связаны с территориальным распространением власти государя на определенную часть страны (Мёри, Хордаланд, Трандхейм и т.д.). Однако вследствие традиционного характера употребления кеннингов конунг, правивший всей Норвегией, по-прежнему мог быть назван в скальдической висе повелителем одного из племен. Приведу хотя бы один наудачу выбранный пример. В висе Сигхвата Тордарсона, воспевающей подвиги Олава Харальдссона на западе в период, предшествующий его появлению в Норвегии и вступлению на престол, когда, следовательно, он был еще так называемым «морским конунгом», Олав назван «господином трендов», т.е. правителем населения Трандхейма, каковым он тогда в действительности не являлся (Hkr: Óláfs s. helga, kap. 17). Впоследствии же Олав правил не одним лишь Трандхеймом, но всей Норвегией.

65. Подробнее см.: Гуревич А.Я. Некоторые вопросы социально-экономического развития Норвегии в 1 тысячелетии н. э. в свете данных археологии и топонимики. — «Советская археология», 1960, № 4.

66. О приемах реконструкции ранних слоев в источниках более позднего времени см. источниковедческие экскурсы в отдельных главах. При цитировании источников соблюдаются особенности орфографии и пунктуации, принятые в их изданиях (многие из этих изданий устарели).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2017 Норвегия - страна на самом севере.