Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Великий поход

 

Сначала неприветлива, молчалива, непонятна земля,
Но иди, не унывая, вперед, дивные сокрыты там вещи.

Уолт Уитмен

Король норманнов Эрик Рыжий, совершив убийство в Исландии, бежал куда-то на север. Несколько лет пропадал он без вести, но в 985 году, на горе своим подданным, вернулся обратно. Древняя сага сообщает, что преступный король совершил новое злодеяние: рассказал людям о будто бы открытой им чудесной Зеленой Стране — Гренландии. Хорошее имя, данное стране вечных льдов, рассказывает сага, привлекло многих исландцев. На поиски обетованных земель отправилось двадцать пять кораблей. Половина из них погибла в пути, а остальные достигли цели, лишь чтобы убедиться в обмане короля.

Величайший остров на земле — Гренландия — долгое время оставался загадочным. Сведения о нем были скудные. Ледяной колпак, толщина которого достигает двух и более километров, почти сплошь покрывает гренландскую землю.

«Арктическая Сахара» издавна привлекала взоры ученых. И это понятно. В истории образования нашей планеты и развития на ней органической жизни ледниковый период играет важнейшую роль. «Белый саван», окутывавший когда-то значительную часть Европы и Азии, ныне сохранился лишь в Гренландии. Страна эта — современный прообраз Земли ледникового периода. Изучение ее имеет широкий научный интерес.

Датчанин Далагер в 1752 году первый попытался проникнуть в глубь загадочной страны, однако сумел пройти через ледяные барьеры только тринадцать километров.

Через сто с лишним лет американский полярный исследователь Хейс одолел девяносто, километров. Известный шведский ученый А. Норденшельд в 1883 году прошел уже сто семнадцать километров по ледяному куполу. Наконец в 1886 году американец Роберт Пири установил своего рода рекорд, проникнув в глубь материкового льда на сто шестьдесят километров.

Все эти экспедиции дали обильный научный материал, но главная задача все же оставалась невыполненной, так как никому не удалось пересечь оледенелый остров или хотя бы достичь его центральной части.

Эскимосы, жившие на гренландском побережье, утверждали, что их страна скована сплошным ледяным панцирем, над которым витают страшные духи. А. Норденшельд выдвинул гипотезу, что внутри Гренландии мягкий климат и даже есть места, покрытые лесом. Мнение шведского ученого оставалось практически не проверенным.

Лаборант Бергенского музея был взбудоражен уже первыми сообщениями газет об экспедиции Норденшельда в Гренландию. С тех пор в душе его зрел план о лыжном походе через всю эту страну.

Ни в письмах, ни в дневниках Нансена нигде нет упоминания, что побудило его так рьяно взяться за осуществление своего замысла именно в 1887 году. Все же можно разгадать причины, побудившие его к быстрым и решительным действиям. Это вести об успехах американской экспедиции Роберта Пири, которые появились в печати как раз в 1887 году. И, конечно, они-то и вызвали бурный отклик в душе человека, лелеявшего мечту о лыжном походе через «Арктическую Сахару».

Патриотические чувства, вероятно, тоже сыграли в этом немалую роль. Двадцатишестилетний Нансен в ту пору особенно горячо переживал зависимое положение своей родины от Швеции. И, как большинство норвежцев, прилагал все усилия для достижения национальной свободы. Что же могло быть лучше, чем подвиг во славу и честь родины!

Современники ярко описывают состояние Нансена перед отправлением в Гренландскую экспедицию. Вот непосредственный рассказ его бергенского друга доктора Грига:

«Однажды вечером, зимой 1887 года, сижу я в своей комнате за работой. Вдруг дверь отворяется настежь и входит Нансен со своей длинношерстной, плохо дрессированной собакой Дженной. Не выдавая себя за специалиста по этой части, я все-таки могу сказать, что Нансен слишком рассеян, чтобы дрессировать охотничьих собак.

Вечер был такой холодный, что даже Нансен накинул на свои плечи плед. Он уселся против меня на диване. С виду гость мой был спокоен, тщательно взвешивал в разговоре каждое слово, но я не мог не заметить, что он был чем-то очень захвачен.

— Хочу попытаться перейти через Гренландское плато... — сказал Нансен и пояснил свой план с помощью моей старой географической карты, ставшей с того вечера достопримечательностью.

По речам его видно было, что он не льстил себя надеждой на легкий успех; напротив, он сам напрашивался на возражения. Я старался удовлетворить его желание насколько мог.

— Легче всего, — говорил он, — перейти Гренландию ближе к югу, где плато узкое, но очень важно показать свету, что плато можно перейти и гораздо севернее. — Нансен показал мне на карте предполагаемый маршрут.

Тогда ему не приходило в голову, что береговая полоса, которую он в тот вечер так свободно «переходил» пальцем, станет для него впоследствии столь серьезным препятствием.

Узнав, что Нансен собирается ехать в Стокгольм, я спросил:

— Зачем?

— Отыскать Норденшельда и просить его рассмотреть мой план... Но сначала я сдам экзамен на доктора, а потом уже отправлюсь в Гренландию. Весна предстоит хлопотливая, ну да ничего, справлюсь!

Ко мне зашел товарищ, и мы втроем отправились гулять. Я и товарищ мой, по обыкновению будничных людей, хоть и слабо, продолжали оспаривать возможность подобного подвига, а Нансен все больше и больше горячился, подстрекаемый твердым убеждением в правильности своих предположений. Да, он решился поставить жизнь на карту, и вот увидите, дело пойдет как по маслу!

В те дни подобная готовность отдать жизнь за осуществление своей идеи явилась для меня каким-то откровением, и беседа этого вечера глубоко запала мне в душу».

Нансен отправился в Стокгольм. К тому времени он уже окончил диссертацию о гистологических элементах, ему оставалось только представить ее для получения степени доктора.

Профессор Бреггер не без юмора описывает появление Нансена в шведской столице:

«В четверг 3 ноября, когда я пришел в свой рабочий кабинет в Стокгольмском минералогическом институте, смотритель сообщил, что меня спрашивал какой-то норвежец. Но он не оставил визитной карточки и не назвал своего имени. Таких земляков ко мне заходило много. «Верно, опять один из тех, кого нужно выручить из временного затруднения!» — подумал я.

— А каков он был на вид?

— Долговязый, белокурый! — Одет порядочно?

— Без пальто! — ухмыльнулся смотритель. — Видно, моряк или что-нибудь в этом роде.

Значит, моряк и без пальто! Пожалуй, мне предстоит его снабдить пальто. Не впервые!

Немного погодя заходит ко мне профессор Вилле с вопросом:

— Застал тебя Нансен?

— Нансен? Так этот моряк был Нансен? Без зимнего пальто?

— Как без зимнего пальто? Он собирается перейти ледяное плато Гренландии!

Спустя час заходит другой мой товарищ, профессор зоологии Лекке, и спрашивает:

— Ты виделся с Нансеном? Вот молодец-то! Он рассказал мне об интереснейшем открытии — о детородных органах у миксин. А его исследования нервной системы! Прелесть что такое!

После таких предварительных извещений зашел сам Нансен. Высокий, стройный, широкоплечий силач, так и дышащий здоровьем, молодостью! Действительно, долговязый и белокурый, как описал его смотритель. Волосы откинуты назад с широкого лба; одежда порядочно потертая. Он прямо подошел ко мне и, протягивая руку, с какой-то своеобразной приветливой улыбкой представился.

— Вы собираетесь перейти Гренландию? — сказал я.

— Полагаю.

Я смотрел на него во все глаза: невыразимо уверенный и внушающий доверие взгляд и добрая улыбка на резко очерченном, мужественном лице. По мере того как он говорил, несмотря на то, что обращение его оставалось таким же простым и, пожалуй, показывало, что он несколько стесняется, Нансен как бы вырастал в моих глазах. План его — пройти на лыжах от восточного берега Гренландии до западного, показавшийся мне сначала ни с чем не сробраз-ной выдумкой, — после его объяснений предстал как самая естественная вещь на свете. Мало того, я вдруг проникся непоколебимой уверенностью: да, конечно, Нансен перейдет Гренландию! Это так же верно, как то, что мы сейчас сидим и беседуем.

Человек, всего несколько часов перед тем совершенно мне незнакомый, сделался в течение каких-нибудь нескольких минут столь близким мне, как будто я знал его очень давно. Я почувствовал, что счел бы себя гордым и счастливым, став его другом на всю жизнь.

— Отправимся сейчас же к Норденшельду! — предложил я.

И мы тотчас вышли. Оригинальный костюм Нансена — плотно облегающая фигуру темная трикотажная куртка — не преминул привлечь внимание прохожих на улице. По этому костюму Густав Рециус принял Нансена за акробата или канатного плясуна.

Норденшельд находился, по своему обыкновению, в физическом кабинете. Навстречу нам попался хранитель музея Биндстрем, несший реторты.

— Старик там, но очень занят! — шепнул он мне мимоходом.

Войдя в физический кабинет, мы увидели, что «старик Норд» возится со своими минералами. При виде его широкой мускулистой спины мне невольно вспомнилось одно приключение в Енисейской экспедиции в 1875 году. По реке ходили большие волны, ежеминутно угрожавшие потопить лодку, в которой плыли путешественники. Норденшельд, недолго думая, взял да уселся на самый край кормы и предоставил холодным как лед волнам разбиваться о его широкую спину. Так и сидел он несколько часов, изображая устой против волн. Из людей подобного закала и создаются исследователи полярных стран!

Поздоровавшись с Норденшельдом, я представил ему своего спутника:

— Лаборант Бергенского музея Нансен. Он решил совершить переход через материковый лед Гренландии.

— Вот как!

— Но прежде ему хотелось бы побеседовать немножко с тобой.

— Милости просим! Итак, господин Нансен решил перейти Гренландию?

Перед Норденшельдом как будто взорвалась бомба. Первоначально ласковое, но несколько рассеянное выражение исчезло с его лица. Он весь превратился в слух и внимание и словно мерил молодого гостя глазами, чтобы убедиться в том, что он за человек. Затем он вымолвил весело:

— Могу подарить господину Нансену пару прекрасных сапог. Да, я нисколько не шучу. В таких случаях крайне важно обеспечить себя обувью первейшего сорта.

Лед был сломан. Нансен начал развивать свой план. Норденшельд слушал, время от времени скептически кивая головой и ставя изредка какой-нибудь вопрос. В общем план Нансена представился ему, насколько я понял, хотя и очень смелым, но не безусловно невыполнимым. Было видно, что самая личность Нансена с первого же взгляда произвела на него сильное впечатление, и старик тут же изъявил свою полную готовность содействовать молодому смельчаку советами и опытом.

Предстояло еще разобраться в массе подробностей плана и решить множество вопросов, касающихся практической стороны экспедиции, но старик был очень занят, и потому мы условились, что Нансен зайдет к нему побеседовать в другой раз. Мы расстались с тем, чтобы свидеться в тот же вечер в Геологическом обществе. Перед уходом я шепнул Норденшельду на ухо:

— Ну, как по-твоему? Я со своей стороны уверен в том, что он перейдет.

— Может быть, ты окажешься правым! — ответил Норденшельд. Но выражение лица его вновь приняло скептический оттенок.

После заседания в Геологическом обществе Нансен зашел ко мне. Было уже довольно поздно. Вдруг во время нашей беседы, которую я вел с большой горячностью, а Нансен со спокойной уверенностью, раздался звонок, и явился Норденшельд. Теперь я понял, что он серьезно заинтересован.

Мы засиделись далеко за полночь, толкуя как о проектируемой Гренландской экспедиции, так и о других арктических и антарктических экспедициях.

Несколько дней спустя Нансен уехал в Христианию. Увез ли он с собой обещанную Норденшельдом пару сапог, мне не известно. Знаю лишь, что Норденшельд послал ему потом пару снежных очков. Зато Нансен, без сомнения, увез с собой немало важных указаний и убеждение в полном понимании и сочувствии со стороны знаменитого исследователя полярных стран».

Нансен не терял ни одного дня. Ободренный поддержкой Норденшельда, он обратился в Шведскую Академию наук с просьбой о правительственной субсидии для задуманной экспедиции. Просил очень скромную сумму — всего пять тысяч крон.

Несмотря на рекомендацию Академии, правительство отказалось выдать субсидию. В то же время в печати появились резкие возражения и даже грубые насмешки над человеком, затеявшим «совершить увеселительную прогулку в Гренландию» на государственные средства. Нашлись люди, которые называли план Нансена фантазией сумасшедшего. Одна бергенская газетка, например, поместила такое зубоскальское объявление: «В июне этого года хранителем музея Нансеном будет дано представление — бег на лыжах со скачками на материковом льду Гренландии. Места для публики — в трещинах. Обратных билетов можно не брать».

Даже в кругах, настроенных более серьезно, кое-кто поговаривал, что «грех содействовать намеренному самоубийству». А один датский исследователь Гренландии на лекции в Копенгагене утверждал: «Для тех, кто знаком с климатическими и географическими условиями восточной Гренландии, нет никакого сомнения в том, что Нансен, если корабль не сумеет взять его обратно, когда он будет вынужден отказаться от своего предприятия, погубит без всякой пользы свою жизнь и жизни своих спутников».

Хотя эти полные неверия слова были произнесены в столице Дании, помощь Нансену пришла от датчанина. Копенгагенский коммерсант Августин Гамель пожертвовал на экспедицию в Гренландию пять тысяч крон.

1888 год, как и предвидел Нансен, начался для него хлопотливо. В зимние месяцы он усиленно тренировался, совершая на лыжах длительные походы в горы. Весной он защитил в Христианийском университете докторскую диссертацию «Нервные элементы, их построение и связь с центральной нервной системой».

Одновременно приходилось готовить снаряжение для предстоящей экспедиции. «Я скорее примирился бы с плохим докторским аттестатом, нежели с плохим снаряжением нашей экспедиции», — говорил он своему другу доктору Григу. Случалось, что днем Нансен читал публичные лекции, чтобы заработать деньги на покупку нужного снаряжения, а ночью взбирался на вершину горы Бламанден возле Бергена, чтобы там испытать качество спального мешка, приготовленного для экспедиции.

В журнале «Природа» Нансен опубликовал свой план перехода через Гренландию — продуманный, своеобразный, дерзновенно-смелый. Для успеха намеченного предприятия, писал он, решающее значение имеет, с какой стороны начать переход. Прежние исследователи обычно отправлялись с населенного западного берега на восточный, окруженный дрейфующими льдами, не позволяющими морским судам приблизиться к берегу. Поэтому если бы экспедиция даже и достигла своей цели, ей пришлось бы возвращаться назад, то есть проделать двойной путь.

Совсем по-иному получится, если, пробравшись через дрейфующий лед, начать переход с негостеприимного берега. Тогда до населенной западной части страны придется идти около шестисот километров только один раз.

Великое значение автор проекта придавал тому, что для отступления будут «сожжены все корабли»: для сохранения жизни необходимо будет во что бы то ни стало двигаться до населенных мест на западе.

Опубликованный план вызвал новые нападки противников экспедиции. Особенно много упреков вызвали слова о «сжигании за собой кораблей». Нансену указывали, что хороший начальник, наоборот, обязан прежде всего заботиться о надежной линии отступления, что, дескать, вызывает доверие подчиненных.

Нансен убежденно возражал: «Мое мнение таково: линия отступления — опасное препятствие для людей, желающих достичь своей цели, так как для выполнения поставленной задачи нужно вложить все, а не терять драгоценного времени и не оглядываться назад, когда более чем необходимо смотреть вперед».

В ответ слышались голоса скептиков и маловеров: «Неосуществимый план! Несбыточная идея! Безрассудство!..»

Все же нашлись смельчаки, желавшие принять участие в рискованной экспедиции. После тщательного отбора Нансен взял с собой опытного моряка капитана Отто Свердрупа, лейтенанта пехоты Олафа Кристиансена и молодого крестьянина Кристиана Трану. На случай путешествия на оленях, кроме того, в состав экспедиции были включены двое лопарей — оленеводы Балто и Равну.

В начале мая 1888 года экспедиция отправилась через Шотландию в Исландию, а оттуда на зверобойном судне «Язон» к восточному берегу Гренландии.

Капитан «Язона» довел судно до кромки дрейфующего льда возле фиорда Семиликк на гренландском побережье. Тут Нансен совершил высадку и начал самостоятельный поход. «Высаживаемся в лодки с несокрушимой надеждой на счастливый исход нашего плавания», — сообщил он в последнем письме, посланном с уходящим «Язоном».

Надо было иметь огромный запас оптимизма, чтобы написать эти слова. Природа вокруг была угрожающе мрачной. Над прибрежными горами висели темные тучи. Лил холодный дождь. Сплоченный лед преграждал путь.

Странное зрелище представляли шестеро людей в коричневых непромокаемых одеждах с остроконечными капюшонами на головах, молчаливо и упорно пробивавшиеся между белыми льдинами по черной воде. Все чаще и чаще приходилось им пускать в ход топоры, ломы и перетаскивать лодки на руках. Уже в первую ночь похода острая льдина разрезала борт тяжело нагруженной лодки, которой командовал Свердруп. Но моряк не растерялся: с помощью Кристиансена он разгрузил лодку, вытащил ее из воды и мастерски зачинил пробоину.

Следующие сутки путники провели на льдине среди бушующего моря. Сильнейший ветер крошил и с ужасающей быстротой отгонял ее все дальше от берега. К счастью, удалось перебраться на более прочную льдину. Однако к утру прибой усилился, и вода стала заливать и это прибежище.

Нансен записал в своем дневнике: «Если будет еще хуже, нам придется в виде крайнего средства вывести лодки через прибой. Это будет жаркое дело, но жизнь дорога, и мы не отдадим ее дешево». Ниже — стихотворные строки:

«Прощай» всегда тягчайшее из слов,
А в мире есть прекрасного так много...

К вечеру бесконечная череда громадных волн, обрушившись на льдину, давшую приют шестерым людям, превратила ее в хрупкий осколок. С каждой минутой положение становилось все более угрожающим. Вот-вот следовало ожидать последнего рокового удара, и тогда бы пришлось в утлых лодках плыть по разбушевавшемуся морю. Навряд ли то было бы спасением...

Люди нашли в себе мужество расположиться на отдых в палатке. «Если нам придется выйти в море, — решил начальник экспедиции, — то необходимо выспаться, так как тогда, видимо, придется грести несколько суток...» Свердруп стал на первую вахту, чтобы разбудить всех в случае крайней необходимости.

Море бесновалось сильнее и сильнее. Прибой заливал льдину со всех сторон. Огромный ропак угрожал опрокинуться на палатку, в которой укрылись люди. Вахтенный несколько раз чуть было не подымал всех по тревоге и всякий раз останавливал себя у дверей палатки в надежде: а вдруг опасность минует? Был миг, когда Свердруп даже отцепил застежку у входа, но именно в тот миг и наступила спасительная перемена: ветер вдруг изменил направление и помчал льдину в сторону берега.

Начался многодневный дрейф к югу. Льдина то приближалась к земле, то неслась к морю. Наконец через две недели беспокойного плавания открылась синева чистой воды.

Лодки экспедиции подошли к скалистому берегу. Нансен радостно спрыгнул на землю. Каждая кочка вызывала в нем бурю восторга. Еще бы, мечта его начала осуществляться — он в Гренландии!

Только человек богатой и щедрой души мог так непосредственно, как Нансен, ощущать свое счастье. Сидя на камне и греясь на солнце, он заметил, как что-то с писком пролетело мимо, потом село ему на руку. То был комар, самый простой комар. Вскоре их налетело множество. Нансен пишет в дневнике: «Я позволил им кусать себя. То, что они сидели и, напиваясь моей кровью, раздувались, создавало ощущение, что я действительно, нахожусь на земле...»

Затем послышалось чириканье, и рядом на камень уселась, пуночка; она поглазела на новоприбывшего гостя, защебетала, перепрыгнула на другой камень, снова посмотрела и улетела. «Жизнь прекрасна и радостна!» — заключает Нансен описание этой простой сцены первых часов пребывания на суровом берегу Гренландии.

Лирически настроенный человек, в исполнении своей миссии он был твердым неумолимо, не допускал малейшей поблажки ни себе, ни другим. Едва ступив на гренландскую землю, Нансен установил жесткое правило: «Спать как можно меньше, есть как можно меньше и быстрее, а работать как можно больше. В пищу употреблять главным образом галеты, сушеное мясо и воду. На варку чего-либо и на охоту для добывания пищи времени не тратить!»

Правило это соблюдалось неукоснительно. Когда впоследствии Кристиансена спросили: «Достаточно ли ты питался во время экспедиции?», он признался: «Сыт я не бывал никогда!» — «Это было очень тяжело?» — «О да, особенно вначале, когда мы к тому еще не привыкли, — подтвердил Кристиансен и тут же добавил: — Однако Нансен сказал, что пищи мы получаем достаточно, и это помогло нам. Так и случилось на самом деле».

Вода, почти свободная ото льдов, позволила двигаться на лодках обратно к северу. Это длившееся около двух недель плавание было не легким. Все же чуткий к красоте природы, Нансен назвал его плаванием «по неведомому сказочному миру».

Трудно сказать, чего было больше на этом пути — красоты или риска? Часто громадные ледяные глыбы с оглушительным грохотом срывались с гор, поднимая опасное волнение вблизи лодок. Такой переворачивающийся великан представлял величественное зрелище. Путешественникам пришлось плыть по длинному тоннелю в большой ледяной горе, с высоты которой капала талая вода. Внутри хрустальной горы происходила чудесная игра цветов, от зеленовато-голубого на воде до чистейшего синего и густого ультрамарина в бесчисленных ледяных гротах. А по ночам будили айсберги, низвергавшиеся в море с грохотом, похожим на пушечную пальбу.

Так, любуясь картинами величавой природы и одновременно борясь с ее грозными враждебными силами, путешественники добрались до мыса Умивик. Отсюда Нансен решил начать поход до Кристиансхоба, то есть пересечь всю Гренландию по направлению на северо-запад.

Празднично отметив чашкой горячего кофе достижение мыса Умивика (за двенадцать дней плавания вдоль побережья то была лишь вторая горячая пища), начальник экспедиции придирчиво привел в порядок все необходимое для дальнейшего путешествия.

Переход по льду требовал крепкой обуви. Поэтому к подошвам своих сапог участники экспедиции подбили новые подметки, для большей прочности прошили их стальной проволокой и укрепили латунными винтами. Особенное внимание было обращено на сани. Стальные полозья саней сильно заржавели во время плавания по морю. Теперь их обскоблили, очистили, сделали как можно более гладкими.

Сани Нансена следует описать подробнее, так как в последующие времена они стали образцом для полярных экспедиций. Нансен отказался от громоздких, тяжелых саней, которыми обычно пользовались на севере. Он сконструировал нарты, прочные и настолько легкие, что их в состоянии был тащить один человек. Они были из упругого ясеня, части их не сколачивались гвоздями, а связывались, отчего при ударе сани не ломались, а лишь прогибались. Сзади полозьев стояла дуга вроде спинки стула, которая облегчала подталкивание и управление нартами. Эти своего рода сани-лыжи скользили по снегу, не увязая в нем.

Каждый участник экспедиции, кроме нескольких пар обычных лыж, имел особые канадские лыжи для хождения по глубокому рыхлому снегу. В спальных мешках из оленьих шкур помещалось три человека. И это было продумано: мешок на троих легче, чем три одиночных мешка, да и спать в нем теплее, так как люди согревают друг друга.

На всех, кроме лопарей, носивших балахоны и штаны из оленьего меха, была шерстяная одежда. Поверх ее надевались ветронепроницаемые куртки из бумажной материи. (После гренландской экспедиции такой одеждой стали пользоваться лыжники во всем мире.)

Для получения талой воды каждый носил за пазухой плоскую жестяную манерку, наполнявшуюся снегом. Алкоголь в любом виде Нансен вовсе исключил из рациона, считая, что он согревает и дает приятное ощущение лишь на минуту, а потом отнимает силы. Употребление табака было разрешено только самое умеренное, так как никотин уменьшает физическую выносливость и моральную стойкость.

Зато экспедиция была обильно оснащена научными инструментами, в снаряжении имелись ружья, альпинистские веревки, лопаты, топоры, а также лекарства, среди которых не были забыты ни капли от зубной боли, ни раствор для предохранения глаз от снежной слепоты. «В такой поход многое нужно брать с собой и ко многому следует быть готовым».

Нет нужды говорить о всех подробностях удивительного путешествия — они выразительно описаны в труде Ф. Нансена «На лыжах через Гренландию». Однако следует хотя бы кратко рассказать, как свершался этот подвиг во имя науки.

Когда экспедиция тронулась в путь, в воздухе слышалось веселое чириканье пуночки. То был последний привет земли. С тех пор прошло много дней. Неделя за неделей тянули путники тяжело нагруженные сани. Ослепительное снежное море окружало их со всех сторон. Ежечасно вокруг было одно и то же, не виделось ничего, на чем мог бы задержаться взор.

Никаких приметных ориентиров! Курс приходилось держать только по компасу или определять по солнцу, когда оно открывалось. Идущие впереди постоянно оглядывались на тех, кто брел позади, и надо было внимательно проверять свои следы, чтобы идти по прямой линии, а не «вилять хвостом».

«Дорога» поначалу шла без подъемов, потом стала волнами подниматься все выше и выше в гору. Ветер смел мелкий, сухой снег в наметы, по которым сани тащились, как по песку. Изнурительный труд волочить их, когда по такой поверхности лыжи не скользят, а палки проваливаются в глубь многослойной снежной пыли. Веревочная упряжь саней тогда до боли врезается в плечи.

На шкале ртутных термометров, взятых в экспедицию, не были нанесены деления ниже тридцати градусов по Цельсию, так как никто не ожидал в конце лета особенно низкой температуры. Но по вечерам, когда заходило солнце, ртуть опускалась в термометре гораздо ниже последнего деления. Однажды Нансен, ложась спать, ради опыта положил под подушку спиртовый термометр. К утру столбик спирта упал за крайнюю отметку шкалы — тридцать семь градусов мороза.

После скудного завтрака все без промедления принимались за обычную работу — волочили сани по белой пустыне. Через несколько часов делалась короткая остановка, и каждый получал по плитке мясного шоколада. Затем двигались еще несколько часов до обеда, поглощаемого с возможной поспешностью. Впрочем, эта быстрота не представляла никаких затруднений, так как обеденные порции были предельно малы; их тщательно развешивали на крохотных весах. Поход продолжался до позднего вечера с перерывами для короткого отдыха и подкрепления неизменной плиткой мясного шоколада.

Вечерние часы в палатке были самыми желанными в течение суток. Тогда все усаживались на свои мешки вокруг кипятильника и в ожидании пищи грелись у спиртовой лампы. По утверждению всегда бодрого Нансена, несмотря на холод и усталость, в такие минуты казалось, что

...все забыто, и злое позади,
то был наш уголок, наш мраморный дворец...

Когда горячий суп наполнял кружки, развешивались порции хлеба и зажигался огарок свечи, ощущение счастья достигало высших пределов.

Правда, путешественники постоянно испытывали жестокий жировой голод. По печальному недоразумению в экспедиции оказалось очень мало жиров. А потребность в них при огромном физическом напряжении на холоде возросла намного. Жировой голод зашел так далеко, что однажды Свердруп обратился к Нансену:

— Как вы думаете, не будет ли вредно, если я выпью сапожную мазь? Ведь она содержит льняное масло...

Свердруп очень огорчился предостережением Нансена:

— Едва ли это будет благоразумно!

Наряду с тем приходилось испытывать неутолимую жажду. Получить воду удавалось только таянием снега в жестяных манерках. Манерки наполнялись снегом, их клали на грудь, но обычно не хватало терпения ждать, пока от тепла тела растает весь снег. Воду пили по каплям и напиться как следует никогда не удавалось.

Почти как масло и вода, ценился табак. Трубка, выдававшаяся по воскресеньям, растягивалась надолго. Сначала курили табак, потом пепел и дерево трубки. Однако этого не хватало на целую неделю, потому в трубку запихивали просмоленную веревку. Вместо жевательного табака тоже употребляли просмоленную веревку. Даже стойкий Нансен однажды не удержался и попробовал ее пожевать, но тотчас выплюнул. Зато он нашел, что во время ходьбы хорошо жевать древесные щепки, которые сохраняли влажность во рту и как будто утоляли жажду. Вкуснее всего показались ему щепки из канадских лыж, сделанных из дерева черемухи. Нансен и Свердруп сжевали свои канадские лыжи почти целиком.

Нансен сам занимался определением курса экспедиции. По утрам он измерял высоту солнца над горизонтом для установления долготы, а в полдень — широты места. Производить эти измерения, подкручивая винты теодолита голыми пальцами на морозе и в метель, было не легко. Однако измерения делались всегда вполне точно.

Начальник экспедиции проявлял необычайное упорство в достижении поставленной цели. Ничто не могло сломить его стальной воли. И притом он отнюдь не был педантичным в выполнении своих намерений. Убедительное доказательство тому, что, находясь уже много дней в пути, Нансен резко изменил маршрут всей экспедиции. Почему так получилось?

По первоначальному плану конечной точкой маршрута был Кристиансхоб, находящийся на расстоянии шестисот километров от восточного берега.

На пути туда навстречу дул сильнейший ветер. Он не только затруднял движение людей, но, дуя прямо в лоб, не позволял пользоваться парусами. Да, парусами, которые изобретательные путешественники соорудили из имевшихся под рукой материалов и установили на своих санях. Так, используя силу природы, они заметно облегчили свой изнурительный труд.

По расчетам Нансена встречный ветер мог продержаться долго, что не позволило бы добраться до Кристиансхоба к половине сентября, когда уходили последние суда в Данию. В таком случае пришлось бы зимовать в Гренландии.

Несколько южнее Кристиансхоба находится датская колония Готхоб, расстояние до которой значительно короче — на целых сто тридцать километров! И, повернув туда, можно надеяться на попутный ветер. Правда, большой участок этого пути занимает обнаженная земля, где саням не пройти. Кроме того, на протяжении ста километров перед Готхобом надо одолевать высокие горы, огибая глубоко врезающиеся в них фиорды.

И все же, тщательно взвесив все «за» и «против», Нансен решил изменить первоначальный маршрут экспедиции. Сильнейшим аргументом в пользу такого решения послужило и то, что материковый лед в направлении Готхоба еще никем не был обследован, и потому сведения о нем представляли большой научный интерес. А район Кристиансхоба уже дважды посетил и описал Норденшельд.

Действительно, с помощью попутного ветра сани довольно быстро продвигались к Готхобу. Но иногда ветер свежел, переходил в бурю с метелью. Буря неистовствовала подолгу, заставляла укрываться в палатке и зарываться поглубже в спальных мешках. Едва непогода стихала, путешественники откапывали палатку, погребенную в сугробах, и продолжали идти к западному берегу.

Семнадцатого сентября исполнилось ровно два месяца с тех пор, как экспедиция покинула «Язон». Случилось так, что в этот день в рационе было масло — событие, всегда подымавшее общее настроение. И то был первый день, когда внутри палатки на стенах не свисал густой иней. Во время завтрака вдруг все услышали щебетание птиц. А вскоре, когда начался обычный санный поход, показалась летящая пуночка. Если пуночка на восточном берегу слала последний привет земли, то эта как будто радостно говорила: «Добро пожаловать на западный берег!»

Хорошие предвестия оправдались. Через несколько переходов путешественники заметили на горизонте какую-то темную точку. Лопарь Балто, обладавший очень острым зрением, закричал первый: «Земля впереди!» То оказалась гора, за ней показалась другая, пониже.

Всех охватил бурный восторг: наконец-то перед ними земля, для достижения которой потрачено столько сил. Налетевшая пурга скрыла вершины гор, однако не могла погасить радости. Несмотря на буйные порывы метели, путники быстро устремились навстречу земле.

Падая на высоких застругах, проваливаясь и выкарабкиваясь из трещин, не делая остановок для отдыха, двигались они к западу. Спустилась ночь, а они шли и шли. Нансен вел всех, ощупывая путь палкой. Узкие трещины он словно не замечал. Все же темная пасть провала во льду заставила его остановиться. Только тогда он приказал сделать привал, чтобы опасное место обойти на рассвете.

День прошел в таком радостном возбуждении, что, лишь ложась спать, Нансен ощутил сильнейшую боль в обеих руках: они были отморожены. А на следующее утро обнаружилась и другая беда: накануне он забыл завести часы. И Свердруп тоже забыл, экая досада! Точное определение долготы места стало невозможным.

Жизнерадостного Нансена, казалось, ничто не могло привести в уныние. Вот как он описывает то утро: «Когда мы выглянули из дверей палатки, перед нами простиралась земля в виде высоких горных вершин — какое чудесное зрелище!.. Вершины гор покрывал свежий снег, а между ними темнели глубокие пропасти. Мы чувствовали, что в глубине их лежат фиорды, которых пока не видно.

В это утро мы совершили трапезу спокойно и не торопясь, вскипятили чаю и ели козий сыр с овсяными галетами. Даже Равну сиял, он говорил, что чует запах обнаженной земли и мха».

Скромные радости длились недолго. После «праздничной» трапезы снова продолжался поход. Ветер стих, потому всем пришлось самим впрячься в сани. К вечеру поднялась буря с градом. Град бил в лицо, а ветер кидал сани из стороны в сторону. На следующий день повалил снег. Идти стало еще труднее, так как исчезла всякая видимость. Изрытый трещинами лед стал непроходим.

И даже в этих условиях Нансен нашел повод для радости. Однажды Нансен, Свердруп и Кристиансен, связавшись вместе веревкой, вышли на разведку местности. Среди острых заснеженных гребней показалась темная ямка. «Не вода ли?» — подумал Нансен, но, прежде чем объявить об этом спутникам, осторожно ощупал палкой поверхность ямки. Да, там была вода!

«Радость наша не знала границ, — пишет Нансен. — Мы бросились на снег, прильнули ртом к воде и принялись пить. Мы так долго томились жаждой, получая лишь небольшие порции воды, что пить сколько душе угодно было несказанным удовольствием... Этого вечера, когда мы в первый раз за весь поход по материковому льду напились вволю, мы не забудем никогда!»

Еще с большим восторгом путешественники ступили на землю. Едва началась каменистая почва, они тотчас скинули с сапог шипы, которыми пользовались для ходьбы по льду. И все «с легкостью резвящихся оленей» принялись бегать по земле. Страшный материковый лед, наконец, был позади! Впереди простиралась обнаженная земля, прорезанная долинами — путь к морю... Об этом моменте Нансен писал: «Нельзя выразить словами, что значит почувствовать под ногами землю и камни, пережить блаженство, ощущая, как ноги мнут зеленую поросль... Впервые за все путешествие мы улеглись на высокой мягкой траве. Мы растянулись на ней, с наслаждением вдыхая нежный горный воздух, пропитанный чудесным запахом, похожим на запах хвойных деревьев; его распространяло какое-то встречавшееся здесь растение. Перед палаткой мы развели большой костер. После ужина курильщики набили трубки мхом и растянулись вокруг горящего костра с дымящимися трубками, чтобы как следует почувствовать, что все мучения, перенесенные на материковом льду, уже позади. Была дивная ночь...»

Высокие горы и глубокие долины затрудняли дальнейший путь. Скудные запасы продовольствия экспедиции были уже на исходе. Следовало спешить. И Нансен решил пойти на риск: вместе со Свердрупом отправиться через фиорд в Готхоб, чтобы оттуда срочно прислать продовольствие.

В экспедиции не было подходящего судна для такого плавания. Но разве могло что-либо остановить человека, для которого принятое решение означало исполнение.

К сооружению лодки приступили немедленно. Два бамбуковых шеста и лыжная палка послужили основанием ее корпуса. Для шпангоутов использовали ивовые прутья, а на обшивку пошел пол палатки. Хотя главным инструментом являлся только топор, а протыкать жесткую парусину приходилось голыми пальцами, без наперстка, все же лодку удалось смастерить в один день.

То было неказистое суденышко, короткое и широкое, напоминавшее черепаху. Зато оно выдерживало на воде двух человек и кое-как могло двигаться при помощи весел, сделанных из вилообразных ивовых веток, на которые натянули брезент. Хуже всего оказались сиденья — очень узкие и жесткие: одно из штатива теодолита, другое — из тонких бамбуковых палок. Нансен утверждал, что то были самые узкие сиденья, какими ему приходилось когда-либо пользоваться, отчего через самое короткое время известная часть тела болела жестоко.

Крошечная скорлупа еле справлялась с крутыми волнами и с трудом выдерживала жестокий встречный ветер. Все же, хотя и медленно, она приближала к заветной цели на западном берегу. Нансен был в отличном настроении и с юмором похваливал свое утлое суденышко за то, что «ни одна капля воды не попадает в него, кроме той, что хлещет через дно». Плывя в лодке, он застрелил шесть больших голубых чаек. Чаек ощипали и недолго поварили в кастрюле. Наконец после длительного недоедания удалось как следует насытиться. Свердрупа потом спрашивали, хорошо ли были вычищены птицы.

— Право, не знаю, — отвечал он. — Я видел, что Нансен что-то тащил из них, это была, наверно, часть кишок, а все остальное пошло в суп. Но лучшего я никогда не ел!

Нансен разделял мнение своего спутника. Стоит целиком привести его слова, они примечательно характеризуют самого Нансена, в душе которого поэтическое восприятие жизни всегда преобладало над трудностями и грубостью быта: «Мы раздирали птиц зубами и ногтями, и скоро первые две, сваренные в кастрюле, были съедены с головами, ногами и всем прочим. Затем мы принялись за следующих двух, но уже с большим спокойствием. Подобрали и суп. И так мы сидели, наслаждаясь бытием, а северное сияние необычайной силы затмевало свет нашего костра. Пылало сияние и на севере и на юге. Вдруг все понеслось в стремительном вихре через небо, а затем в вершине небесного свода образовался крутящийся огненный сноп. Глаза ослепил сильнейший свет. Но вот пламя уменьшилось, свет мало-помалу угас и только отдельные матовые световые туманности плавали по усыпанному звездами небу. Мы сидели пораженные — такого северного сияния я никогда «е видел ни раньше, ни позже. Внизу под нами темнел спокойный фиорд».

Плавание по водам фиорда продолжалось несколько дней. То были самые радостные дни за все время путешествия, так как цель была близка, и уже это одно подымало настроение. Кроме того, наконец кончились муки голода. Уверенность в скором окончании экспедиции позволила прекратить жестокий режим экономии продуктов и... вдосталь питаться чайками. Нансен не мог нахвалиться супом из них, который, по его словам, был «несравненным» и таким крепким, что сразу придавал силы, когда путешественники вливали в себя целые литры густого навара. В начале октября свершилось долгожданное событие — ивовая лодка путешественников приблизилась к мысу Готхоб. Из домов на берегу тотчас выбежали местные жители, по большей части женщины-эскимоски. Они были потрясены, увидев жалкое суденышко с двумя белыми людьми. Им не верилось, чтобы люди могли приехать в такой посудине! Эскимосы приветливо встретили путешественников. Затем к ним подошел молодой европеец, одетый в эскимосскую одежду. Приняв прибывших за англичан, потерпевших крушение, он обратился к ним по-английски с датским акцентом, потому Нансен ответил ему на датском языке, объясняя причину столь неожиданного и удивительного появления.

Нансен не ошибся: действительно, то был датчанин, служащий торгового агентства в Готхобе.

Первым вопросом к нему было:

— Когда отсюда пойдет судно в Европу?

— Увы! Должен вас огорчить, — ответил датчанин. — Последний пароход ушел уже несколько месяцев назад. В Гренландии теперь нет ни одного судна, на которое вы могли бы попасть. Впрочем, на юге, в Ивигтуте, быть может, еще стоит «Фокс», кажется, он должен уйти в половине октября...

— А далеко до Ивигтута?

— Четыреста километров... Не успеете!

Так рухнула надежда вернуться домой в том же году, надежда, которая поддерживала в тяжкие минуты в пути и позволяла мечтать об отдыхе на пароходе! Значит, придется провести в Готхобе длинную зиму, и близкие люди на родине, не получая никаких известий, будут считать экспедицию погибшей.

В Готхобе имелось пять домов европейского типа, несколько эскимосских хижин и церковь. Все население этой маленькой колонии выбежало встречать нежданно-негаданно появившихся путешественников. Их приветствовали, как самых дорогих гостей. Прогремел даже салют из старой пушки, какими-то судьбами оказавшейся на забытом всем миром берегу. По этому поводу Нансен заметил с горьким юмором:

— Под пушечные выстрелы мы простились с европейской цивилизацией, под пушечные же выстрелы мы снова с ней встретились. Или гром пушек есть символ нашей культуры? По-видимому, так!

Великим наслаждением было умыться горячей водой с мылом, переодеться в чистое платье. Все располагало к отдыху. Но начальник экспедиции не оставался бездеятельным: вопреки всем обстоятельствам он решил попытаться установить связь с капитаном «Фокса». И следовало поскорее отправить продовольствие спутникам, оставшимся в бухте Амерлик.

На первых порах ни то, ни другое осуществить не удавалось, ибо задул такой сильный ветер, что эскимосы не решались выходить в море на своих легких каяках. Только «а следующий день один эскимос вызвался доставить письмо в Ивигтут. В этом письме Нансен просил капитана «Фокса» взять экспедицию в Готхобе или хотя бы сообщить в Норвегию о благополучном достижении западного берега Гренландии.

Хотя скверная погода не менялась, двое смельчаков, наконец, согласились доставить провиант в Амерлик. Заботливые готхобские колонисты добавили к этой посылке всякие лакомства. А Нансен сверх всего необходимого послал лопарю Балто фарфоровую трубку и целый фунт табаку, что обещал ему однажды для поддержания его сил в трудном переходе.

Прошло шестнадцать дней, прежде чем участникам экспедиции удалось собраться вместе в Готхобе. Нансен с радостью встретил своих товарищей. Неужели еще совсем недавно и он был таким же отощавшим, грязным, обросшим длинными волосами?

Невзгоды путешествия забылись быстро. Дни летели незаметно; заботило лишь ожидание известий от капитана «Фокса». Добрался ли до Ивиггута посланный туда эскимос? Успел ли застать там пароход? А если пароход не ушел раньше — то что ответил капитан: возьмет ли с собой экспедицию?

Ответ пришел нерадостный. Вернувшийся посланец сообщил, что он достиг Ивигтута в последнюю минуту, когда «Фокс» уже поднимал якорь перед отплытием. Капитан не рискнул совершить дополнительный рейс на север в Готхоб в позднее осеннее время, к тому же он не знал фарватера, а ночи были уже темные. И «Фокс» ушел...

Оставалось единственное утешение — судно доставит на родину сообщение о том, что экспедиция успешно завершена и все ее участники живы-здоровы. Итак, по крайней мере полгода предстояло провести в Гренландии.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2018 Норвегия - страна на самом севере.