Столица: Осло
Территория: 385 186 км2
Население: 4 937 000 чел.
Язык: норвежский
Новости
История Норвегии
Норвегия сегодня
Эстланн (Østlandet)
Сёрланн (Sørlandet)
Вестланн (Vestandet)
Трёнделаг (Trøndelag)
Нур-Норге (Nord-Norge)
Туристу на заметку
Фотографии Норвегии
Библиотека
Ссылки
Статьи

Глава 5. Дипломатические процессы в апреле 1940 года

После рассказа о первой фазе операции «Учение Везер» необходимо прервать описание действий вермахта, чтобы коротко ознакомиться с государственными отношениями Скандинавских государств, союзников и некоторых других стран. Прежде всего нужно рассмотреть дипломатические отношения государств.

Заключение мира между Финляндией и Россией в середине марта дало Скандинавским государствам лишь короткую передышку. Уже в конце этого месяца, 29 марта, после тайного заседания военного совета союзников, который рассматривал скандинавскую проблему, шведский посланник в Лондоне сообщил о нескольких не вызывающих сомнений намерениях юридического отдела британского министерства иностранных дел, которые сводились к преобразованию нейтральной трехмильной зоны в «охранную зону» прибрежных вод. Шведский посланник отреагировал на эти предложения в своем сообщении словами: «Это намерение было замечено». В тот же день шведский морской атташе в Берлине сообщил, что на основании беседы с высокопоставленными немецкими морскими офицерами он получил общее впечатление, «что опасность военных осложнений в Скандинавии не стала меньше после Московского мира». В течение последующих недель, по сообщениям из Парижа, Лондона и Берлина, опасность для северных государств усиливалась.

При этом достойно внимания то, что шведскому морскому атташе на основании беззаботных высказываний немецких морских офицеров удалось уже 2 апреля — в день приказа на проведение операции — создать совершенно правильное мнение о германских намерениях. В его донесении начальнику отдела информации шведского штаба вооруженных сил сообщается: «В общем я хотел бы подчеркнуть, основываясь на оценке обстановки, информацию о которой я получил от господина С.М., следующее: была проведена подготовка к противодействию английской высадке, по возможности упреждение ее в первую очередь в Бергене. Я не исключаю, что одновременно необходимо считаться с немецкой акцией против Южной Норвегии — отправка морем войск и, например, в Нарвике — высадка парашютно-десантных войск. Немецкие базы подводных лодок в Северной России являются хорошей поддержкой этому. Отказ от подготовки в Штеттине можно приписать желанию не раскрывать планы, которые в действительности, кажется, не направлены против нас. Лично я не считаю, что откровенные высказывания господина С.М. имели намерение дезориентировать. Теоретически это можно считать возможным. Его высказывания производят в целом впечатление полной честности».

Неясность в отношении того, для чего предназначалось получившее известность скопление корабельного транспорта в Штеттине (115 000 брутто-регистровых тонн), была мгновенно устранена, когда 4 апреля голландский военный атташе в Берлине через немецкого офицера службы контрразведки Верховного командования вермахта получил сообщение о вскоре вступающих в силу планах нападения «Учение Везер» и «Гельб». Естественно, это важное сообщение немедленно было передано представителям затронутых государств. В тот же день шведский морской атташе сообщил в контрразведывательный отдел шведского штаба вооруженных сил:

«Сегодня здешний военный атташе предоставил в распоряжение следующие сообщения. Они являются абсолютно надежными.

На следующей неделе будет осуществлено нападение на Данию (острова).

Это рассматривается как первый шаг нападения на Норвегию.

Одновременно с нападением на Данию или, вероятно, вскоре после этого должно произойти нападение на Голландию и Бельгию.

О Швеции ничего не говорилось...»

Необычно было то, что в дальнейшем все иностранные военные атташе, морские атташе и атташе военно-воздушных сил были приглашены на 7—9 апреля для официальной инспекционной поездки на Западный вал, что указывало на то, что их присутствие в Берлине в течение этих трех дней не было желательно. 5 апреля Генерал-фельдмаршал Геринг пригласил всех иностранных дипломатических представителей с военными атташе на праздничную премьеру фильма «Боевое крещение», в котором показывалось использование немецкой военной авиации в Польше. Демонстрация разрушительного воздействия налетов авиации на города оставила, по словам шведского атташе военно-воздушных сил, «тягостное впечатление».

Казалось, что сначала Дания находилась под угрозой разворачивающейся акции. После того как шведский морской атташе и голландский военный атташе, майор Зас, известили в Берлине датского посланника, Цале, тот так же, как и его норвежский коллега, 4 апреля послал сенсационное сообщение своему правительству с особым курьером. И все же уже на следующий день датскому морскому атташе в Берлине, капитану второго ранга Кьёлсену, военная цель такой германской операции показалась неубедительной: «...нужно все же принять во внимание возможность того, что эти донесения были инспирированы командованием вермахта». Этот взгляд побеждал в датских правительственных кругах в течение последующих дней все больше и больше. Датский министр иностранных дел имел беседу с государственным министром Штаунингом, после чего оба доложили королю Христиану X, который решил, что на следующий день эта тема должна быть обсуждена в государственном совете. Кабинет собрался 5 апреля в 12 часов, тем не менее начало его заседания было отложено до 14 часов 30 минут, чтобы привлечь последующие сообщения из Норвегии и Швеции. Казалось, что для спешки вопреки рискованно надвигающемуся сроку нападения не было никакого повода, тем более что запросы в Осло показали в итоге, что там не придают сомнительному сообщению особенно большого значения, и Стокгольм не мог дать какие-либо более точные справки. Официальные шаги в Берлине как попытка получить ясность не были предприняты по совету норвежского министра иностранных дел Кота, который ничего от этого не ожидал. Эта точка зрения совпадала с рекомендациями, которые датский посланник в Берлине дал своему правительству. Кроме того, он опасался, что он, как подписавший немецко-датский пакт о ненападении, мог быть подвергнут общественной критике — с какой стороны она ни исходила бы, если он попросит германское правительство о разъяснении ее подготовительных мероприятий против Дании. Цале также не придерживался взгляда, что такой значительный транспортный флот, о котором было заявлено, необходим для захвата Дании, где и без того интерес представляли бы только базы подводных лодок и аэродромы; Дания же не имела их.

На основании этих впечатлений заседание датского кабинета, состоявшееся 6 апреля в первой половине дня, проходило под знаком определенного оптимизма. Между двумя заседаниями в этот день состоялась беседа между командующими армией и флотом под председательством министра обороны Лизинга Андерсена. При этом выявилось различие в оценке обстановки между армией и морским флотом. Вице-адмирал Рехнитцер считал, что германское нападение на Данию исключено, во всяком случае захват Лесё. Генерал-лейтенант Приор предложил призвать военнообязанных, отслуживших в 1930—1935 годах, для краткосрочных учений, но генерал Гёртц утверждал, что для общей мобилизации потребуется шесть дней. Министр Андерсен, поддержанный Рехнитцером, отказался от мобилизации, чтобы не создавать беспокойство в стране. В воскресенье вечером 7 апреля датский посланник в Берлине проинформировал по телефону об имеющемся сообщении американского морского атташе, что немецкие корабли покинули Штеттин ночью 5 апреля, взяв курс на запад. В своем письменном сообщении на следующий день посланник Цале снова оценил положение Дании как действительно серьезное: «В ближайшем будущем обе воюющие стороны могут поставить нас перед проблемами, для которых не имеется никаких «прецедентов», если не углубляться очень далеко в историю...» Однако, когда министры снова встретились в Копенгагене 8 апреля в 11 часов в первой половине дня, картина изменилась значительно. Ночью британские и французские военно-морские суда поставили мины в трех местах в норвежских территориальных водах. Ранним утром флотилии немецких транспортных и военных кораблей прошли Большой Бельт. Это было связано с акцией союзников по постановке мин. Проход через датские воды не представлял никакого нарушения нейтралитета, так как согласно международным условиям от 31 мая 1938 года проход через проливы Зунд и Бельт разрешался для всех кораблей, а также для военных кораблей воюющих государств. Так как транспортный флот находился уже на севере от Лесё, могло возникнуть мнение, что опасность для Дании миновала. В первой половине дня в датский Генеральный штаб поступило донесение, что моторизованная колонна длиной от 50 до 60 км находится на марше между Рендсбургом и Фленсбургом. Теперь генералы Приор и Гёртц предложили мобилизовать призывной контингент десяти лет, что увеличило бы датскую армию примерно до четырех дивизий (две из которых — в Ютландии). Кажется, что следующими неизбежными мероприятиями были тревога в пограничных гарнизонах и авиаразведка вдоль границ страны. Военно-морской флот должен был мобилизовать призывной контингент четырех лет береговой обороны и кадетский учебный корабль «Нильс Юель» (единственный готовый к выходу броненосец береговой обороны) — заменить рекрутов на отставную команду. Все это министр обороны предложил королю. После дальнейшей конференции сначала было решено привести в боевую готовность армию и созвать состав бронированного корабля «Нильс Юель». Во второй половине дня датский министр иностранных дел Мунх имел возможность переговорить с германским посланником в Копенгагене, доктором фон Ренте-Финком. Когда он услышал о датских планах мобилизации, у него вырвалось: «Это было бы чистым безумием». Он немедленно добавил, что это — его личная точка зрения, которая продиктована дружескими чувствами к Дании. В действительности он еще не мог знать, какая роль была предназначена ему в последующие часы.

В 18 часов состоялось еще одно заседание Совета министров, в ходе которого на предложение министра обороны последовало разрешение короля на незначительную передислокацию войск в ютландской дивизии. В дальнейшем была создана служба оповещения с воздуха.

Тем не менее повторное требование генералов о мобилизации было снова отклонено на заседании кабинета, начавшемся в 21 час, тем более что последние сообщения звучали успокоительно: немецкое соединение военных кораблей, которое было обнаружено утром у Лангеланда, прошло Скаген. Авангард моторизованной колонны, насчитывавшей примерно 2400 машин, стоял между 11 и 13 часами приблизительно в полутора километрах от границы; во Фленсбурге были расквартированы 9000 человек, и вечером войска перешли к отдыху. Таким образом, в полной готовности оставалась Южная Ютландия, включая Фредерицию; другим частям страны, включая острова, было разрешено находиться в меньшей степени готовности. На морском флоте 8 апреля вечером были разрешены увольнения на берег.

Тем же вечером в 23 часа генерал-майор Химер, германский атташе военно-воздушных сил полковник Петерсен и секретарь посольства доктор Шлиттер появились у германского посланника в Копенгагене, фон Ренте-Финка. Удивленному посланнику были переданы запечатанные инструкции. 9 апреля в 5 часов датскому министру иностранных дел сообщили, что германский посланник желает незамедлительно поговорить с ним. Вскоре после этого состоялась беседа в присутствии германского атташе военно-воздушных сил; фон Ренте-Финк передал меморандум, в связи с которым Мунх немедленно выразил протест. Германский посланник указал на то, что немецкие войска уже повсюду вступали в Данию. Не нужно терять время; чтобы избежать кровопролития, датское правительство должно сразу же ответить. Вскоре после этого раздались ружейные выстрелы гвардейцев замка, которые вступили в борьбу с высадившимися немецкими войсками; самолеты-бомбардировщики выполнили показательный полет над Копенгагеном. Под давлением этих обстоятельств в замке Амалиенборг в 6 часов 45 минут началось правительственное заседание под председательством короля. Генерал-лейтенант Приор настаивал на начале борьбы; король должен отправиться в ближайший батальон. Однако он оказался одинок в своем предложении. Адмирал Рехнитцер уже отдал приказ стрелять только по особому распоряжению. Королева, которая находилась под впечатлением от мнения двух раненых солдат гвардии, также просила короля, чтобы он остановил неравную борьбу; наконец, решающую роль сыграл страх перед бомбардировкой Копенгагена. Министр обороны Андерсен оправдывался в своем сообщении правительству о прекращении сопротивления следующим образом: «Мужеством, в котором мы нуждаемся в современной ситуации, является необходимость держать перед глазами жесткие факты и действовать соответственно. Нужно считаться с тем, что ведущаяся уже полтора часа абсолютно неравная борьба подходит к концу в Нордшлезвиге. Борьба ведется в городе и, вероятно, также в других местах. Если видно, что результат уже налицо, то, на мой взгляд, необходимо избежать последующих жертв, и я готов в этой ситуации принять солидарную ответственность за это». В 7 часов 20 минут было приказано прекратить огонь. Министр иностранных дел Мунх передал германскому посланнику следующую ноту:

«Господин посланник!
Королевское датское правительство ознакомилось с содержанием переданного мне от Вас сегодня утром документа. Оно приняло к сведению, что вступление германских войск на датскую землю произошло не с враждебными помыслами, а также что Германское имперское правительство не имеет намерения своими мероприятиями нарушать территориальную целостность и политическую независимость Королевства Дания теперь или в будущем.
После получения этого сообщения датское правительство в данной ситуации приняло решение управлять отношениями в стране, учитывая произошедший захват. Тем не менее оно высказывает свое серьезное возражение против этого нарушения нейтралитета Дании.
Позвольте, господин посланник, заверить Вас в моем особо глубоком уважении.

П. Мунх».

9 апреля король Христиан при посредничестве назначенного имперским уполномоченным в Дании доктора фон Ренте-Финка принял начальника штаба командующего вермахтом в Дании генерал-майора Химера. На следующий день король еще раз попросил генерал-майора о получасовой беседе. Король Христиан выразил «как солдат солдату» свое восхищение руководством операцией. Захват Дании был планомерно завершен вечером 11 апреля. Районы североютландского приморья были заняты большими силами на участках, находящихся под угрозой высадки (Фредериксхавн, Скаген, Хиртсхальс). Вокруг Хельсингёра стояла усиленная полковая группа; в Эресунне была приведена в готовность тяжелая батарея, 11 апреля командующий силами вермахта генерал авиации Каупиш имел первую аудиенцию у короля. Германский имперский уполномоченный в присутствии наследного принца и государственного министра Стаунинга представил командующего и командира 198-й дивизии, действовавшей в Зеландии. Король Христиан был обрадован тем, что его гвардия осталась в его распоряжении, и высказал надежду, что отношение вермахта и датского населения друг к другу благодаря взаимному уважению будет развиваться удовлетворительно. 15 апреля датская армия была уменьшена общей численностью до 5300 человек, лишние команды были отпущены. Оружие и боеприпасы были положены на хранение и охранялись немецкими служебными инстанциями вермахта. Начиная с 18 апреля оставшиеся датские войска были сокращены до 2200 человек и 1100 рабочих солдат. В стране преобладало спокойствие. В городах, главным образом в Копенгагене, была организована противовоздушная оборона силами населения.

Датский морской флот мог найти применение в соответствии с международно-правовыми предписаниями, по мнению германского министерства иностранных дел, лишь в службах охраны и полиции, однако не в рамках германских военно-морских сил. 10 апреля гросс-адмирал Редер через германского морского атташе в Копенгагене передал тамошнему начальнику командования военно-морскими силами вице-адмиралу Рехнитцеру письмо. Адмирал Рехнитцер ответил 20 апреля 1940 года и напомнил о личной гарантии Гитлера, данной год назад, ни в коем случае не нарушать датский нейтралитет. Эта гарантия побудила его еще 8 апреля считать невозможным германское нападение на Данию. «Я придаю самое большое значение этому утверждению, чтобы Вам было совершенно ясно, насколько глубоко это действие по отношению к Дании коснулось датчан и особенно датских моряков; для меня лично — горькое разочарование видеть, как результат долгосрочной работы полностью идет ко дну...» В очень любезном ответном письме гросс-адмирал Редер написал о том, «что отношение Дании 9 апреля и в последующее время имеет самое большое значение для последующего окончательного порядка в отношениях со Скандинавскими государствами». Использование датских военно-морских сил для охраны датских вод последовало таким способом, который удовлетворил бы самочувствие датских моряков. Германскому командующему побережьем Дании адмиралу Мевису было поручено на этой основе проводить сотрудничество в дружеском духе.

Дипломатическая акция против Дании прошла так же планомерно, как и военный захват.

В Норвегии, напротив, дипломатическая акция потерпела неудачу и так же неблагоприятно повлияла на развитие военного положения.

Германский посланник в Осло доктор Курт Брэуер, который с ноября 1939 года находился на этом посту (ранее занимаемом государственным секретарем фон Вайцзеккером), был человеком предусмотрительным и энергичным, однако его энергия заканчивалась там, где возникала опасность авантюризма. Как дипломат старой школы, Брэуер был сторонником прямолинейной политики для достижения желаемых результатов. Понятно, что при таком дипломатическом представительстве никакая пятая колонна не могла образоваться. Доктор Брэуер вел себя корректно и не сомневался в гарантиях правительства страны, в которой был аккредитован, до тех пор, пока сам, стоя между молотом и наковальней, не понял, что его миссия обречена на неудачу.

4 марта 1940 года германское дипломатическое представительство в Осло отыскало повод к тому, чтобы передать норвежскому министерству иностранных дел меморандум в связи с нападениями на немецкие торговые суда «Геддернгейм», «Липпе», «Гуго Ольдендорф» и «Карпфангер» британских военно-морских и военно-воздушных сил в норвежских территориальных водах. Одновременно был выражен протест против того, что немецкое рыболовное судно «Вильгельм Рейнгольд» было остановлено норвежскими военными кораблями, чтобы предотвратить наблюдение за составлением конвоя, идущего в Англию.

После финско-русской войны британская активность на морском пути транспортировки руды Нарвик—Балтийское море ни в малой степени не ослабла. 25 марта германский посланник снова зашел к норвежскому министру иностранных дел профессору Коту для того, чтобы поговорить о затруднениях, доставленных немецким пароходам «Нордланд» и «Европа» в пределах норвежской трехмильной зоны английским эсминцем «Фиэлес» (H-67). При этом Брэуер указал также «на многочисленные облеты английскими самолетами немецких пароходов в норвежских территориальных водах» и заключил, что «если Норвегия не может гарантировать удовлетворительную защиту от этих попыток и откровенных нарушений международного права, то это потребует самых серьезных размышлений». В тот же день посланник вынужден был вновь сообщить, что 22 марта немецкий теплоход «Нойенфельс» преследовали два эсминца вплоть до Рос-фьорда (севернее Линдеснеса). Норвежское адмиралтейство со своей стороны дало 25 марта резюмирующее сообщение об обременении английским эсминцем 21 марта немецкого рыболовного судна и грузового судна на норвежской государственной территории у Хуствика и 22 марта немецкого торгового парохода у Обростада. Неприятным по сравнению с этой серией английский нарушений нейтралитета было то, что немецкая подводная лодка U-21 села на мель и была интернирована у Одкнуппена. 25-летний командир, очевидно, будучи неосведомленным в международной терминологии, имел неловкость не симулировать поломку машины, а сознаться в ошибочной навигации. Поэтому попытки освободить лодку потерпели неудачу.

Прежде всего норвежское правительство осторожно стремилось к тому, чтобы исключить любое сомнение в том, что оно придерживается правил нейтралитета. Из переговоров с Котом германский посланник вынес впечатление, что «англичане не намерены осуществлять высадку, но, однако, хотят внести беспокойство в судоходство в норвежских территориальных водах, вероятно, для того, чтобы, как думает Кот, провоцировать Германию». Брэуер был убежден в том, что Норвегия готова серьезно защищать свой нейтралитет, и указал на приказ вести стрельбу, который получили норвежские зенитные батареи и морской флот. Он закончил телеграмму рекомендацией: «Если смотреть с этой точки зрения, кажется выгодной попытка и дальше укреплять Норвегию в ее воле к нейтралитету и вследствие этого постепенно восстановить ее все больше и больше против Англии. При этом мы могли бы сказать, что отступление от этого, наносящее вред нашим интересам, или неспособность выдержать эту линию поставили бы нас перед серьезными решениями». Эта оценка немецкого посланника в Осло, вероятно, встретила в министерстве иностранных дел в Берлине понимание, однако не у Розенберга, который располагал иными сведениями и постоянно видел в министерстве иностранных дел конкурента для своего внешнеполитического управления НСДАП. Прежде всего не было признано во всей полноте предупреждение норвежского министра иностранных дел не поддаваться на провокации Англии. Возможности воздействия Германии на Норвегию были, однако, действительно незначительными, так как никто не хотел прибегать к крайним мерам. При этом английское давление усиливалось все больше и больше. Кот, у которого постоянно было тяжелое чувство, что Норвегия лежит «под ножом Англии», твердо считался с тем, что британское морское господство в любое время победит в отношении с нейтральными маленькими береговыми странами, если интересы ведения войны потребуют этого. Норвежский посланник в Берлине, Шеель, выражал в своем донесении от 29 марта опасения, что многие признаки говорят о возрастающей активности западных держав в отношении к немецким транспортам с рудой на норвежском побережье. «Каких-либо миролюбивых признаков не наблюдается. Достоверно одно: Норвегия должна поддерживать свою оборону в порядке».

31 марта Черчилль в речи по радио, которую восприняли как официальное правительственное мнение, сообщил об обострении войны, которую ведут союзники, а 3 апреля призвал нейтральные страны сохранять прежнюю позицию, которая благоприятствует также Германии. В течение этих дней английская пресса выступила с сильными нападками на поведение Скандинавских государств, так что норвежский посланник в Лондоне 1 апреля посетил руководителя отдела северной политики в британском министерстве иностранных дел Колльера и пожаловался на прессу, которая обращалась с Норвегией, «как будто она больше не была суверенным государством, а была страной, где воюющие стороны могли позволить себе все, что они хотят». Одновременно посланник передал статистические данные о транспортировке руды через Нарвик, чтобы исправить преувеличенные данные и показать, что свободное судоходство в нейтральных водах не в последнюю очередь было выгодно также и Англии. Однако уже через день речь Чемберлена показала, что строгое соблюдение принципов нейтралитета не является намерением союзников: «Наши военные корабли предприняли уже практические меры для прерывания беспрепятственного движения германских торговых судов в Скандинавию... Обдумываются другие мероприятия... Мы еще не достигли апогея наших оперативных возможностей в этой области».

Похожие заявления высказал французский премьер-министр Рейно. Через день норвежский посланник в Лондоне смог уже более точно сообщить о том, что скрывалось за общими выражениями Чемберлена об опасностях для норвежского нейтралитета: «Ноэль Бэйкер, один из руководителей Рабочей партии в палате общин, отчетливо дал мне сегодня понять, что британское правительство готовит в ближайшем будущем непосредственную акцию против транспортировки руды в норвежском морском районе и что для этого оно располагает поддержкой значительного большинства в Рабочей партии». Через два дня, к вечеру 5 апреля, британский и французский посланники в Осло передали по одной созвучной ноте своих правительств. В них Германия была обвинена в том, что нарушила норвежский и шведский нейтралитет. Северные государства должны были бы возражать против возможных немецких и русских попыток приобщить Скандинавию, включая Финляндию, к области своих интересов, в противном случае это рассматривалось бы как враждебный акт против союзнических стран. Для Скандинавских государств самым важным был пункт 3-й этой ноты, в котором признавалось право союзников «прибегать к мерам, которые необходимы, чтобы воспрепятствовать Германии получать от этих стран вспомогательные средства или льготные условия, являющиеся преимуществом для ведения ею войны». Норвежский посланник в Лондоне еще 5 апреля думал, что эта нота составлена для успокоения общественного мнения во Франции и Англии, которое возмущалось прежним слабым ведением войны, но днем позже он обсудил этот шаг союзников более серьезно и должен был констатировать, что «западные державы этой нотой хотели дать себе полную свободу действий, чтобы в будущем поступать с нами по своему усмотрению».

В то время как дипломатическое давление западных держав на Норвегию постоянно возрастало, норвежский дипломатический представитель в Германии также передал в Осло первые сигналы опасности. Посланник Шеель, который охарактеризовал Кота как «честного парня, несколько жесткого в поступках», указал в сообщении из Берлина от 1 апреля на определенные немецкие мероприятия, которые должны были воспрепятствовать англичанам сорвать проход судов с рудой через Нарвик. Тем не менее он присоединился к мнению его шведского коллеги, что 80% руды могли отправляться морем вскоре через Лулео, как только эта гавань освободится ото льда. Для отправки руды морем из шведского порта, расположенного южнее, не хватало подвижного состава, и все же транспортировка руды в Германию проходила бы, без сомнения, более благоприятно в летние месяцы. Поэтому посланник Шеель полагал, что обязан прийти к выводу о том, что «посадка войск на суда в Штеттине едва ли стоит в связи с операциями против Норвегии. Возможно, перед глазами имеют Швецию, но самое вероятное состоит в том, что войска будут перевозить на восток». Большее беспокойство, чем это сообщение от Шееля, вызвали в течение дня сообщения, которые норвежский посланник в Копенгагене передавал в Осло и которые основывались на сообщениях голландскому военному атташе о немецких планах нападения. Шеель, который 4 апреля также сообщил об этом, писал тем не менее только о возможном захвате ютландского западного побережья для создания там аэродромов и баз подводных лодок; впервые в его сообщении от 5 апреля говорилось о немецких намерениях в отношении Южной Норвегии. Кот доверял этим слухам так же мало, как и сообщениям в газете «Афтенпостен» от 4 апреля, согласно которым Германия собиралась захватить базы в Южной Норвегии. Он придерживался той точки зрения, что немецкое нападение на Норвегию неосуществимо вследствие английского господства на море.

В этой напряженной атмосфере немецкий посланник в Осло вечером 5 апреля по приказу показал приглашенным гостям фильм «Боевое крещение» об использовании военной авиации в Польше. Присутствующих охватило заметное смущение.

Только вечером 7 апреля в Осло поступили сообщения о том, что транспортный флот от 15 до 20 кораблей (всего 150 000 брутто-регистровых тонн) уже в ночь на 5 апреля покинул Штеттин, взяв курс на запад. Этому сообщению, которое в воскресенье поступило в норвежское министерство иностранных дел, также не было придано никакого особого значения, тем более что транспортный флот все еще не прошел датские воды, так что предполагалось, что он пошел по каналу им. кайзера Вильгельма в Северное море. Неоднократно повторенное заключение Кота в отношении таких слухов звучало следующим образом: либо это сообщение ошибочно, тогда его не надо дальше передавать, либо оно правильно, и тогда было бы нельзя задержать вышедший немецкий флот. Кроме того, его занимала подготовка к докладу во внешнеполитическом комитете и в стортинге; оба заседания должны были состояться 8 апреля.

8 апреля стало для Норвегии судьбоносным днем, который втянул страну в войну великих держав. Утром в 6 часов 10 минут в главный морской штаб в Осло поступило донесение сторожевого катера «Сириан» о том, что британскими транспортными средствами на выходе из Вест-фьорда было поставлено минное поле в пределах норвежских территориальных вод. В 7 часов 48 минут норвежский торпедный катер «Слейпнер» также сообщил о том, что был остановлен у Хустадвика британским эсминцем «Гиперион» (H-97), который обратил внимание моряков на минное поле, только что поставленное в пределах трехмильной зоны. В обоих случаях команды норвежских транспортных средств немедленно выразили протест против нарушения нейтралитета и пребывания британских эсминцев в норвежских водах. Огнестрельное оружие вопреки данным указаниям не использовали. Обращает на себя внимание также то, что норвежские транспортные суда даже не попытались снять минные заграждения, поставленные союзниками, хотя такое мероприятие, скорее всего, могло бы восстановить норвежский нейтралитет.

Утром около 7 часов британский и французский посланники в Осло снова передали созвучные ноты, которые должны были оправдать постановку мин английскими и французскими военно-морскими силами в трех местах норвежского побережья. Исходя из мнимых немецких нарушений нейтралитета, правительства союзников заявили о своем праве воспрепятствовать подвозу боевой техники для Германии в пределах норвежских территориальных вод. Это обоснование не могло оказать никакого пропагандистского воздействия за границей. Нейтральные страны должны были чувствовать себя шокированными серьезным нарушением международного права, а для самого норвежского правительства мероприятие союзников было таким же неловким, как его оправдание. После случая с «Альтмарком» произошел только один инцидент с германской подводной лодкой U-21, в дальнейшем в течение первых дней апреля имели место пролеты германских самолетов, которые не могли вызвать тем не менее англо-французскую акцию. Кот очень хорошо понимал, что в данном случае эти утверждения могли явиться толчком к обострению отношений.

С 6 января 1940 года британское правительство настаивало на том, что сама Норвегия должна была поставить минные поля в своих водах, дабы таким образом принудить немецкие пароходы с рудой покинуть нейтральную защитную зону и предоставить возможность британским рейдерам останавливать эти корабли в море и топить их. В феврале норвежский посланник в Лондоне выступил с заявлением о том, что его правительство проверит вопрос о минных заграждениях. Но только 20 марта норвежский министр иностранных дел решился предложить норвежскому адмиралтейству поставить минное заграждение у Кармёя (у Ставангера) на том же самом месте, что в октябре 1918 года. Откомандированный адмирал после изучения вопроса, проведенного 2 апреля, рассматривал как более подходящее для этого побережье У Ваагсёя (в устье Норд-фьорда). Теперь Англия, после ее предупреждения от 5 апреля, сама перехватила инициативу и обошла Норвегию, все еще сомневающуюся в том, нарушать ли ей правила нейтралитета.

Конец норвежского нейтралитета заявил о себе в первой половине дня 8 апреля также и с другой стороны. Вскоре после вручения английских и французских нот в Осло из Берлина и Копенгагена поступили сообщения о том, что немецкие военные транспорты и военные корабли всех классов находятся в море и идут курсом на север. Английский военный атташе в Осло заверил норвежского министра иностранных дел в том, что английские военно-морские силы находились на марше в Каттегат, чтобы начать борьбу с немецкими кораблями. В 16 часов 35 минут в норвежский главный морской штаб поступило донесение датского капитана второго ранга Понтоппидана о том, что в 13 часов 5 минут два линкора класса «Гнейзенау», броненосец типа «Дойчланд» («Лютцов»), крейсер «Эмден» и три торпедных катера класса «Мёве» прошли Анхольт курсом на север. Это сообщение подтвердил начальник разведывательного отдела шведского штаба вооруженных сил полковник Адлеркрёйтц. Между тем норвежский посланник в Лондоне был около 14 часов проинформирован заместителем начальника британского главного морского штаба адмиралом Филипсом о том, что немецкие военно-морские силы были обнаружены 7 апреля в Северном море и утром 8 апреля у норвежского побережья. Предположили с определенностью, что осуществлялась операция против Нарвика, куда немцы могли прибыть около 23 часов вечера. Это сообщение из Лондона поступило в Осло около 19 часов. Если бы потребовалось еще подтверждение того, что осуществляется немецкая акция, то доказательством было телефонное сообщение из Кристиансанна, которое в 18 часов 15 минут достигло норвежского Генерального штаба. Генерал-майор Лильедаль, командир 3-й норвежской дивизии, доложил, что немецкий транспортный пароход «Рио-де-Жанейро» (5300 брутто-регистровых тонн, капитан Фойгт) был торпедирован в первой половине дня у Лиллесанна. Примерно 100 человек в полевой форме, 20 раненых и 22 мертвеца были выброшены на сушу. Допрошенные сообщили, что продвигались в Берген, чтобы по просьбе норвежского правительства прийти на помощь норвежцам. Тем не менее норвежский адмирал ни в коем случае не был убежден в достоверности этого и не верил, что этот транспорт мог предназначаться для Норвегии.

Норвежское правительство, которое считало, что опасность не была непосредственной, не было б состоянии решиться на мобилизацию, которая в маленькой стране должна была вызвать более высокие издержки, чем караул нейтралитета на финской границе и служба сопровождения на море. Норвежский начальник Генерального штаба полковник Хатледаль с 5 апреля обращался повторно с этим вопросом к министру обороны — государственному советнику Льюнгбергу. Тем не менее до вечера 8 апреля еще не существовало никакого решения правительства усилить сухопутные войска или принять прочие оборонительные меры. Когда во время собрания стортинга во второй половине дня 8 апреля стали известны первые сообщения о германских намерениях относительно Норвегии, а правительство тем не менее не предписало ни мобилизацию, ни постановку минных заграждений, откомандированный генерал Лааке предположил, что правительство, по неизвестной ему причине, рассчитывает на поддержку британских военно-морских и военно-воздушных сил. Откомандированный адмирал приказал в первом часу 9 апреля поставить подготовленное минное заграждение на линии Рауёй—Болаерне. Этот приказ не был выполнен, так как немецкая группа военных кораблей уже прошла эту линию; он был отменен в 3 часа, так как из сообщений британского морского атташе в Осло можно было заключить, что британская помощь была на подходе и путь в Осло-фьорд не должен быть прегражден. Соответствующим образом норвежские береговые укрепления и военные корабли были проинструктированы стрелять по немецким, а не по английским транспортным средствам.

Вскоре после полуночи в Осло с юга послышалась канонада; поступавшие сообщения о нескольких транспортных средствах в Осло-фьорде были скудными и неясными; речь могла идти также о грузовых судах. Разумеется, сторожевой корабль выстрелил сигналы-звезды как сигнал тревоги, и в 0 часов 53 минуты внешние крепости Рауёй и Болаерне сообщили о том, что они вступили в бой. Затем в 1 час 58 минут, по распоряжению Генерального штаба, город Осло был затемнен. В 2 часа 30 минут члены правительства встретились в министерстве иностранных дел на террасе Виктории и решили, не привлекая военных командующих к заседанию, на основе повторных телефонных запросов откомандированного генерала провести мобилизацию стоящих в Южной Норвегии 1, 2, 3 и 4-й полевых бригад. Первым днем мобилизации должно было стать 11 апреля. 6-я бригада в Северной Норвегии была отмобилизована уже с начала финско-русской войны, равно как и морской флот и военная авиация. Береговые укрепления были только частично захвачены, войска обеспечения для фронтов отсутствовали. Корабли норвежского военно-морского флота находились в службе сопровождения и были разбросаны по всему длинному побережью. Минные заграждения не были поставлены, так как, согласно положениям 8-й статьи Гаагской конвенции от 1907 года, о них нужно было сообщать заранее другим странам. Тем не менее норвежский морской комендант Бергена отдал на собственную ответственность после полуночи приказ миноукладчику «Тир» поставить минные заграждения у Лерёй и Фаерёй, что было выполнено, однако, только после прохождения немецких кораблей. Норвежские сухопутные войска насчитывали примерно 30 000 человек, в то время как план мобилизации предусматривал призвать на службу в целом 106 000 человек. Вследствие меняющихся событий приказы о мобилизации получили не везде. Норвегия мало была подготовлена к войне; решение норвежского правительства вступить в борьбу становится понятным только благодаря надежде получить обширную, быструю и эффективную помощь от Англии. Не было ни намерения, ни сил для энергичного протеста против нарушения нейтралитета англичанами; дебаты в стортинге в сентябре 1939 года, в январе, марте и, наконец, 8 апреля 1940 года снова и снова заканчивались этим результатом: если Норвегия будет втянута в войну, то все же ничего нельзя предпринимать против Англии.

8 апреля подполковник германского Генерального штаба Польман уже находился в Осло в составе передового отряда штаба Фалькенхорста и Мельдебрюкенкопфа. Там он связался с немецким морским атташе капитаном третьего ранга Шрейбером, который был убежден, что дело не дойдет до вооруженного сопротивления. Польман не разделял этого оптимизма, вызвал немецкого военно-воздушного атташе капитана Шпиллера на следующее утро на аэродром Осло-Форнебю и распорядился, чтобы немецкий военный атташе в Стокгольме полковник фон Утманн, который случайно задерживался в Осло, сразу возвратился в шведскую столицу, где его ожидали 9 апреля. В самом Осло во второй половине дня ощущалась обеспокоенность общественности; перед парламентом собрались люди, норвежские солдаты в полевой форме появились на улицах. Норвежское адмиралтейство осведомилось у немецкого посланника о цели плавания потерпевших крушение немецких солдат, не указывая, тем не менее, названия торпедированного парохода. Польман, которому это сообщение было «так же неутешительно, как и понятно», побудил ничего не подозревающего посланника дать ответ, что об этом ничего не известно. На ужин Польман и сопровождающий его секретарь посольства министерства иностранных дел отправились в гости к посланнику и его супруге. Уже дали сигнал воздушной тревоги и были перебои в электроснабжении. Об этом вечере подполковник Польман сообщил: «Напряжение растет с каждым оборотом стрелки часов, с каждым воем сирен, с каждым выключением света. Мои мысли следят за отдельными боевыми группами, которые повсюду на полной скорости с затемненными огнями приближаются к своим целям по вздымающемуся морю. Наконец в 23 часа мы приглашаем доктора Брэуера к нам, вскрываем печати и вынимаем важные документы. Редко мне приходилось видеть настолько пораженного человека, каким выглядел он, когда узнал из моего доклада об общем плане и о роли, которую он должен играть в этом деле. Пока мы читали документы при свете свечи, пришло сообщение о том, что норвежское адмиралтейство распорядилось немедленно погасить маяки вплоть до среднего западного побережья у Хёугесунна (южнее Бергена). Снаружи церковные часы пробили полночь и оповестили тем самым о роковом дне». Незадолго до 4 часов германский консул в Ставангере осведомился о ключевом слове «время Везер». Так как было приказано соблюдать наивысшую осторожность, посланник отказался дать справку. Вскоре после этого загорелись огни в соседних садах английских и французских дипломатических представительств, стопки дел сжигались в течение пяти часов.

Когда германский посланник вскоре после 5 часов в соответствии с заданием попросил о встрече норвежского министра иностранных дел, Кот ответил, что уже ожидает его. Брэуер передал меморандум, тем не менее у него сложилось впечатление, что, когда он прибыл, все уже было решено. Не были известны только масштабы немецкой оккупационной акции, члены правительства говорили лишь об Осло-фьорде. Кот молча выслушал оглашение ультиматума и после этого вспомнил о словах Гитлера, что чешский народ, который не оказал никакого сопротивления чужой силе, не имел никакого права на жизнь. Затем Кот пошел на заседание правительства и изложил содержание немецких требований, которые единогласно были отклонены. Брэуер немедленно сообщил в Берлин: «В 5 часов 20 минут по немецкому времени я передал министру иностранных дел в твердой и убедительной форме наши требования и обосновал их, а также передал меморандум с приложением. Министр иностранных дел удалился на созванный в министерстве иностранных дел совет кабинета, при этом я настаивал со ссылкой на серьезность положения на самом быстром решении. Через несколько минут он дал ответ: мы не уступим добровольно, борьба уже ведется».

Наступило утро, но напрасно немецкий морской атташе ждал в порту прихода военных кораблей. Подполковник Польман сообщил по радио в 7 часов 18 минут в XXI группу в Гамбурге: «Перед Осло не видно ни одного корабля, не слышно шума боя. Сирены дают тревогу, на улицах — скопление людей. Норвежское правительство заявляет: мы не склоняемся, борьба уже ведется». Военная ситуация в Осло стала менее напряженной в первой половине дня с прибытием немецкой пехоты воздушным путем. Вопреки сомнительной ситуации настроение немецких войск было отличным, в то время как беспомощность и пораженчество повсюду парализовали норвежские мероприятия. Тем не менее дипломатическая акция не удалась. Сразу после демарша Брэуера, по предложению президента стортинга Хамбро, королевская семья, правительство и стортинг отправились из столицы в Хамар (в 100 км к северу от Осло). Это дало возможность государственному советнику Квислингу еще 9 апреля образовать в Осло контрправительетво. В штабе Фалькенхорста существовала следующая персональная оценка Квислинга: «Друг немцев, не играет никакой роли, считается мечтателем». Для вермахта было важно как можно скорее прийти к мирному объединению с Норвегией, дабы избежать кровопролития. Поэтому они ни в малейшей степени не были заинтересованы в том, чтобы навлечь на себя еще и политические трудности, тем более что открыто военное положение между Норвегией и Германией не было объявлено до сих пор еще ни одной из сторон. В этой ситуации посланник Брэуер решился на повторную дипломатическую акцию. Уже 9 апреля в полдень он направил воззвание к норвежскому правительству и прессе, причем заверял, что Германия не имеет намерения нарушать территориальную целостность и политическую независимость Норвегии.

На первом собрании правительства в Хамаре во второй половине дня 9 апреля его члены согласились возобновить переговоры с немецким посланником. В качестве основы должно было гарантироваться продолжение функционирования правительства, как в Дании. Серьезным было то, что все города и вместе с тем ключевые позиции были захвачены немцами, так что упорядоченная мобилизация была невыполнима; большая часть норвежского флота и военной авиации уже были не в состоянии участвовать в ней. Когда 10 апреля во второй половине дня Брэуер прибыл в Эльверум, где должно было происходить обсуждение ситуации, то тем самым были даны определенные предпосылки для дипломатического успеха. При беседе между посланником и королем Хааконом присутствовал также министр иностранных дел Кот. Последний ожидал, что услышит несколько измененные условия по сравнению с ультиматумом от 9 апреля, и думал о возможности предоставить немцам определенные базы, а в остальном, однако, оставить страну под самоуправлением. Разочарование было в том, что Брэуер снова потребовал, чтобы главой правительства стал Квислинг. Король Хаакон отказался подтвердить такое правительство, так как Квислинг представлял только меньшинство норвежского народа, что показали выборы 1933 и 1936 годов, когда Квислинг набрал только два процента голосов. Такое правительство не соответствовало бы конституции и вынудило бы короля выйти в отставку. Чтобы поддержать переговоры в активном состоянии, Кот обратил внимание на то, что премьер-министр Нигаардсвольд сказал королю днем раньше, что желает подать в отставку и было бы очень хорошо сформировать новое правительство, и спросил посланника о том, не мог бы он назвать другую фигуру, которая была бы приемлема для имперского правительства. Брэуер ответил, что фюрер определил: главой правительства должен быть Квислинг. На этом переговоры завязли. Конечно, что подчеркивал Кот и что отчетливо следовало из норвежских дел, личность Квислинга не была единственным спорным пунктом, но урегулирование этого вопроса в подходящем для норвежцев смысле должно было стать предпосылкой для последующих переговоров. Возвращаясь в Осло, Брэуер получил по телефону информацию от Кота, который, после опроса стортинга, сообщил о том, что король не может созвать правительство Квислинга. На вопрос Брэуера: «Означает ли это, что норвежское сопротивление будет продолжено?» — Кот ответил: «Да, так долго, как возможно». Доверяя английскому содействию, которое уже 9 апреля в 18 часов в самой определенной форме обещал британский посланник в Осло сэр Сесиль Дормер, норвежское правительство призвало страну к военному сопротивлению. Военное положение наступило.

Отрицательный исход переговоров очень огорчил Брэуера. Он определенно не был тем человеком, который любой ценой хотел посадить Квислинга в седло; когда 11 апреля один норвежский адвокат выразил ему свои сомнения относительно Квислинга, Брэуер ответил: «Вам не нужно тратить слов для этого человека, я знаю положение. Я боролся с Берлином больше чем полчаса и потерпел поражение». В тот же день посланник телеграфировал имперскому министру иностранных дел: «Как я сообщал господину имперскому министру иностранных дел по телефону, король и Кот в ходе вчерашнего обсуждения отметили понимание того, что в оккупационное время норвежское правительство должно доверять Германии и должно также обладать доверием своей страны. Однако господин Квислинг не имеет этого доверия, он — одиночка без приверженцев, который отклонен страной». Он предложил ответить королю, что дверь должна оставаться открытой для возможных переговоров. Прежде чем эта информация появилась в Берлине, германскому посланнику, по распоряжению имперского министра иностранных дел, было передано, что он мог бы провести повторную беседу с королем в месте, которое расположено ближе к Осло. «Брэуер должен обсудить этот шаг «по понятным причинам» с генералом фон Фалькенхорстом и информировать его также об условленном месте встречи». Ни Брэуер, ни фон Фалькенхорст не пустились на такую неуклюжую акцию, а попытка третьей стороны установить контакт с наследным принцем Олафом также была предотвращена дипломатическим представительством. Между тем Квислинг послал норвежского капитана Иргенса к королю с посланием возвратиться в Осло. Король Хаакон отказался ввиду сложной ситуации. Налет 18 немецких самолетов на королевскую штаб-квартиру в Ниберсунде 11 апреля не достиг никакого успеха, но привел, однако, к соображениям, не должна ли королевская семья бежать в Швецию. Так как шведское правительство не могло принять никакого поручительства в отношении того, что король Хаакон мог возвратиться в любое время в Норвегию, а последний, прежде всего, хотел избежать эмиграции, норвежское правительство переместилось в течение апреля через Одд и Молде дальше к северу, в Тромсе.

Следствием воздушного налета и отъезда норвежского правительства на север стало прежде всего то, что посланник Брэуер не мог больше вести дальнейшие переговоры. Теперь он действовал через посредника — высокопоставленного норвежского судебного чиновника Берга, который не мог, тем не менее, настигнуть убегающее правительство. Тогда Берг выполнил это задание письменно. В письме королю Хаакону он подчеркнул точку зрения Брэуера, который предложил переговоры, в которых было отказано. Теперь инициатива должна исходить от норвежской стороны. Наследный принц Олаф должен издать призыв к населению в занятых областях Южной Норвегии вести себя спокойно. Квислингу все еще не отказали в поддержке. Чтобы, однако, взять под контроль ситуацию в Южной Норвегии, 15 апреля был образован из норвежских граждан предварительный административный совет, который возглавил Квислинг, как премьер-министр, а председателем стал Брэуер. Между тем посланник заручился поддержкой евангелического епископа в Осло Бергграва для последней посреднической акции. Первая беседа состоялась 12 апреля. Дальнейшую беседу с Брэуером провел Бергграв 14 апреля. Теперь посланник был готов прекратить поддержку Квислинга. Германский морской атташе Шрейбер сделал предложение назначить Квислинга ответственным за демобилизацию, чтобы дать ему уйти с почетом. На этой основе епископ Бергграв позволил еще раз склонить себя к установлению связи с Котом. Он связался по телефону с норвежским министром иностранных дел, который задержался 12—14 апреля в Швеции. Кот был убежден в том, что в течение ближайших дней должна начаться контратака союзников, и обмолвился, что она будет иметь полный успех. Поэтому он пришел к выводу, что формирование нового правительства создало бы нежелательные отношения с Англией: «Другими словами, я убежден, что мы уже сделали выбор и что не имеем больше возможности отступать назад». 16 апреля Бергграв в последий раз провел один час у Брэуера; договорились о том, что епископ по радио обратится с призывом к гражданскому населению воздерживаться от борьбы и саботажа. Затем речь зашла об увольнении Квислинга. «Я должен был сделать что-то чрезвычайное, чтобы это стало возможным», — объяснил посланник. Но было слишком поздно. Сопротивление в Норвегии было разожжено. Министерство иностранных дел и вермахт предостерегли снова. Того, что Брэуер полностью занялся снятием Квислинга, ему не мог простить Розенберг. После того как уже 13 апреля норвежский посланник Шеель был приглашен к Гитлеру и ему настоятельно рекомендовали отъезд, так как Норвегия находилась в войне с Германией, посланник Брэуер был уволен в запас. Он немедленно отправился на западный фронт офицером. 19 апреля гаулейтер Тербовен прибыл в штаб-квартиру фюрера, сам Гитлер проинструктировал его как имперского комиссара для Норвегии о предстоящем задании. Имперский комиссариат был основан 24 апреля указом фюрера. Тем самым возможности формирования нового правительства для Норвегии больше не существовало.

Внимательные дипломатические представительства Швеции в Лондоне и Берлине скоро узнали, что грозовые облака, которые в конце марта собрались над Скандинавией, не разрядятся над Швецией. Английские, равно как и немецкие политические и военные приготовления можно было ожидать поэтому с некоторым спокойствием. Нота союзников от 5 апреля, которую шведский посланник в Лондоне назвал «особенно неловкой халтурой Квай д'Орсея и Форин офис», была решительно отвергнута в Стокгольме. О постановке мин в норвежских водах английский и французский посланники официально сообщили только утром 9 апреля в Стокгольме — в день, когда немецкая акция против Дании и Норвегии шла уже полным ходом.

Швеция должна была считаться с тем, что захват союзниками Нарвика вызовет соответствующую немецкую контратаку, которая коснулась бы, по всей вероятности, шведской территории. Тем не менее, такого немецкого плана не существовало; за короткий подготовительный период удалось закончить только исследование, которое затем также должно было быть выполнено. На крайний случай (если англичане овладеют сначала норвежскими основными гаванями) у военно-морского командования 10 марта были подготовлены соображения, которые предусматривали ответные действия в районе Осло; на Швецию необходимо было влиять лишь политически. Ни в какой фазе подготовки и проведения операции в Норвегии немцы не думали действовать против Швеции по-военному. Заверения германского начальника штаба Верховного командования военно-морского флота капитана первого ранга Шульте-Мёнтинга о том, что со стороны Германии Швеции опасность не угрожает и «вы можете действительно полагаться на это», имели под собой полные основания. Германия не имела ни малейшего намерения стягивать на себя значительные шведские вооруженные силы, в результате чего норвежское сопротивление затянулось бы и поставки руды были бы немедленно прерваны. Тем не менее само собой разумеется, что Швеция должна была защищаться. Уже 2 апреля шведский посланник в Берлине сообщил немецкому министерству иностранных дел официально и демонстративно, что Швеция способна защищать свой нейтралитет; крупные общевойсковые соединения стянуты в северную Швецию. Через два дня шведский министр иностранных дел подчеркнул немецкому дипломатическому советнику фон Белову, что «шведское правительство не имеет повода верить в предстоящую акцию западных держав против Скандинавии». 5 апреля, после передачи ноты союзников, в шведских военных и правительственных кругах существовали, однако, опасения, что Германия могла встретить объявленное обострение в ведении войны западными странами предупредительными мерами. В конце концов, однако, не думали серьезно о проведении такого шага, как показывает оценка датских официальных запросов от того же дня. Только поступавшие из Осло донесения о британской акции по минированию и другие сообщения позволили 8 апреля охарактеризовать ситуацию как максимально напряженную.

9 апреля в 7 часов утра немецкий посланник в Стокгольме принц Вид передал шведскому министру иностранных дел ноту, которую сам получил через служащего германского министерства иностранных дел за несколько часов до этого. В ней выражалось ожидание, что Швеция будет придерживаться нейтралитета; от мероприятий по мобилизации и продвижению необходимо воздерживаться, шведские военные корабли должны передвигаться на западном побережье включительно до Карлскруна только в пределах трехмильной зоны. Телеграфная и телефонная связь через Швецию в Норвегию, а также поставки руды не должны ограничиваться. Исполнение немецких пожеланий было обещано немедленно.

9 апреля утром германский военный атташе в Стокгольме полковник фон Утман разыскал начальника шведского командования сухопутными войсками полковника Келлгрена, чтобы удостовериться в том, что Швеция, согласно немецкому требованию, не распорядилась о проведении мобилизации и продвижении войск. Келлгрен был настолько осторожен, что говорил вместо мобилизации об «усилении караула нейтралитета». Утман, тем не менее, из споров в шведском рейхстаге узнал, что все шведские вооруженные силы переведены на военное положение и немецкое командование вермахта обвинило шведов в обмане. В ответ Келлгрен дал Утману для ознакомления приказ об усилении караула нейтралитета, после чего тот лишь сказал: «Блестяще». Само собой разумеется, Утман понял эту игру, но теперь он мог отклонить обвинения в отношении командования вермахта. Келлгрен описывает свое отношение к германскому военному атташе следующим образом: «Время после вторжения в Норвегии относится, наверное, к самому волнующему периоду в сотрудничестве между германским военным атташе и шведским командованием сухопутных войск (экспедиционное командование). Фон Утман ежедневно приезжал с протестами относительно того, что шведские войска приближаются к норвежской границе; со стороны Швеции мог последовать ответ, что есть сведения о германских войсках в Норвегии, которые растянулись у шведской границы, и что охрана границ шведской стороной является естественной и необходимой. Фон Утман отвечал, что лично он охотно это понимает, но, тем не менее, в командовании вермахта не очень довольны этим. Британская пропаганда вызвала у шведского народа тревогу, и Берлин боится нападения в спину германских войск, стоящих в Норвегии... Результатом этой беседы стала встреча между шведским главнокомандующим и генералом фон Фалькенхорстом, вследствие которой отношения наконец были урегулированы».

В Швеции старались избежать демонстрации войск на южном побережье и вместе с тем впечатления, что за такой защитой могли бы стоять вооруженные силы союзников. Уже 9 апреля французский посланник предложил поддержку Швеции со стороны Франции. Необходимые для этого силы были уже готовы. 12 апреля в Стокгольм на самолете прибыло особое дипломатическое представительство, состоявшее из главы французского министерства иностранных дел Колондра и генерала Миттельхауссера (13 апреля к ним присоединился британский адмирал Эванс), чтобы исследовать возможность оказания военной помощи Норвегии через Швецию. Они предложили независимую поддержку оружием. Шведский министр иностранных дел Гюнтер смог указать только на то, что любое нарушение шведского нейтралитета силой оружия встретит противодействие. Повторные и безотлагательные просьбы норвежского правительства о поддержке ссудой и боевой техникой были отклонены по той же причине, с апреля по июнь в Норвегию было поставлено лишь несколько предметов военного снаряжения. Строгая политика нейтралитета казалась Швеции единственным выходом: это обещало успех, так как немецкая сторона не была намерена нарушать шведскую целостность, а из-за захвата Норвегии не было повода опасаться наступления союзников в Швеции. Генерал-фельдмаршал Геринг, которого Гитлер обязал отрабатывать все вопросы, касающиеся Швеции, выразил желание провести с уполномоченным шведского правительства конфиденциальное обсуждение всех назревших проблем.

В соответствии с этим в Берлин прибыла шведская делегация (адмирал Тамм, советник посольства Хёгглёфф, камергер фон Хейденстам, профессор Тунберг и инженер Далерус), которая 15 и 16 апреля вела подробное обсуждение вопросов с Герингом, а 16 апреля была принята и Гитлером. Нужно отметить, что эти обсуждения происходили в дни кризиса вокруг Нарвика, что позволило немецкой стороне заявить о выражении сомнения в отношении шведских оборонительных возможностей. С другой стороны, шведское представительство в Берлине было настолько чутким в отношении кризисного настроения, что неоднократно предполагало возможность немецкой авантюры в отношении шведских рудников. Опасения, конечно, не сбылись. Шведскому морскому атташе Форшеллю удалось получить уникальные сведения у немецких военных. На этот раз он имел беседу с генерал-лейтенантом Боденшатцем, начальником управления в министерстве и близким сотрудником Геринга, «которая была в высшей степени честной и откровенной». Боденшатц откровенно согласился с тем, что 5000 немцев в Нарвике могли продержаться самое большее еще от трех до четырех недель, затем они могут быть медленно вытеснены союзниками через шведскую границу. Таким образом, через четыре—шесть недель необходимо было считаться с продвижением союзников на шведские рудные поля — если бы начинающееся через 14 дней сильное немецкое наступление в другом месте не вынудило союзников покинуть Норвегию. Снова и снова германская дипломатическая и военная стороны подчеркивали самым определенным образом, что Швеция ни в малейшей степени не должна опасаться Германии.

То, что Швеция при наступлении союзников через Нарвик в рудный бассейн Гёлливаре, которого опасались немцы, приложит все силы, чтобы защитить свой нейтралитет, подтвердило 19 апреля собственноручное письмо короля Густава V, направленное из Швеции Гитлеру, который лишь через пять дней в подробном ответе оправдал свою точку зрения и выказал полное понимание шведских интересов. Временные (особенно 21 апреля) интенсивные облеты центрального района Швеции немецкими транспортными самолетами были прекращены на основании шведских представлений по приказу главнокомандующего военной авиацией.

Доставка 2-й горнострелковой дивизии и занятие исходного положения около Тронхейма для прорыва через Фёуске в Нарвик в начале мая вызвали наивысшую нервозность у шведского посланника в Осло, который стремился убедить себя и свое правительство в том, что «такое количество войск могло быть доставлено только против Швеции». Эту обеспокоенность благоразумно не разделяли в Стокгольме.

Неблагоприятное развитие военной ситуации для немцев около Тронхейма и Нарвика очень скоро привело к тому, что немцы задумались о возможности подвоза боевой техники по шведским дорогам. 2 апреля 1940 года Верховное командование вермахта сообщило министерству иностранных дел, что в зависимости от развития ситуации позднее могла возникнуть необходимость предъявить другие требования к Швеции. При этом уже было указано на снабжение немецких войск в Норвегии по шведским дорогам (Лулео—Нарвик и Трёллеборг—Гётеборг—Осло). 22 апреля шведский военный атташе в Берлине имел беседу с начальником управления главнокомандующего военной авиацией генерал-лейтенантом Боденшатцем, в ходе которой последний предложил, чтобы Швеция поставила в Тронхейм две моторизованные батареи (полевые гаубицы калибра 10,5 см) и в Нарвик две батареи зенитных пушек калибра 2 см с соответствующими боеприпасами; за это Швеция получила бы соответствующие орудия немецкого производства. Шведский военный атташе мог из такого наглого требования по праву сделать вывод о недостатке вооружения у войск, стоявших в Тронхейме и Нарвике. Шведское правительство отклонило эту просьбу. Последующий зондаж германского военного атташе в Стокгольме и беседы в Берлине привели к такому же результату. При этом шведское правительство могло сослаться на чувства симпатии и дружелюбия, которые шведская общественность испытывала к соседней Норвегии.

16 мая, когда немецкое наступление на западе шло уже полным ходом, имперский министр иностранных дел Риббентроп принял шведского посланника в Годесберге для беседы. Риббентроп подчеркнул, что ситуация в Норвегии развивается удовлетворительно. Рейхсканцлер благосклонно относился к населению и доказал бы это освобождением норвежских военнопленных. «Норвежцы вели благородную борьбу, и здесь к этому народу испытывают только симпатию». Только в Северной Норвегии сложилась другая ситуация; там немцы боролись против английских колониальных войск и французских горных стрелков, а не против норвежцев, У Нарвика стояли отборные войска, — у которых тем не менее отсутствовали зенитные пушки и тяжелая артиллерия. И все же Швеция сама была заинтересована в скором урегулировании положения на севере, так как Норвежский театр военных действий, на котором боролись теперь немцы и союзники, для Швеции был небезопасен в долгосрочном плане. Тогда Риббентроп снова поставил вопрос о разрешении провоза боевой техники. С этим не должно быть связано нарушение шведского нейтралитета; упаковка могла быть такой, чтобы не привлекать внимания. Были необходимы примерно три поезда с 30—40 пломбированными вагонами, в которых должны были перевозиться тяжелая артиллерия, зенитные пушки, боеприпасы, инженерно-саперное имущество, техника связи и инвентарь. В дальнейшем снова был поставлен вопрос, допустит ли Швеция транспортировку немецких моряков из Нарвика. Со ссылкой на шведскую почетную позицию пожелание доставлять боевую технику было отклонено уже на следующий день и, напротив, было разрешено возвращение домой немецких моряков в ограниченном количестве. Германское министерство иностранных дел после 16 мая вплоть до остановки военных действий в Северной Норвегии в июне 1940 года больше не ставило никаких требований о транзите военного имущества. С 19 по 22 апреля поезд из 34 вагонов вез санитарные материалы, инвентарь и продукты в Нарвик, 25 апреля прошел другой поезд из пяти вагонов с продуктами для гражданского населения. В семи групповых транспортах в Нарвик были отправлены по железной дороге два врача и 290 человек санитарного персонала; 528 моряков торговых судов, 104 военнослужащих военно-морского флота и 159 раненых были вывезены из Нарвика. Эти передвижения транспорта нужно было представлять полностью согласно международному праву. Ни немецкая сторона не оказывала сильного давления на Швецию, чтобы силой добиться провоза боевой техники для испытывавшей большие трудности 3-й горнострелковой дивизии, ни Швеция не допустила по собственному почину, как утверждалось в норвежских нотах и нотах союзников, направленных шведскому правительству, ничего, что не находилось бы в согласии с долгом поддержания нейтралитета.

Неизвестным фактором было поведение России в отношении событий в Скандинавии. Норвегия и Швеция мобилизовали во время финской войны часть своих вооруженных сил на севере. В нотах союзников к скандинавским правительствам от 5 апреля выражалось опасение, что Россия могла бы овладевать частями норвежских или шведских областей. Но после неожиданно плачевного окончания финской войны этого можно было не опасаться. В этом отношении был избран также благоприятный срок для проведения немецкой операции; акция союзников по минированию была рассчитана на те же политические предпосылки.

И все же по отношению к России придерживались осторожного поведения. Благодаря предоставлению русскими базы «Север» германский морской флот получил некоторое облегчение в возможностях своего передвижения. Отсюда единственный транспортный корабль снабжения своевременно прибыл в Нарвик 8 апреля, что сделало возможным сопротивление там. В подготовительных соображениях для случая «Учение Везер» гросс-адмирал Редер предложил представить сущее как добродетель и объяснить русским в начале операции, что Тромсё (для захвата которого не хватало немецких сил) не будет захвачен Германией. Представления Редера о том, что пусть лучше Тромсё будет в русских руках, чем в британских, не разделял Гитлер, который потребовал захватить также и Тромсё, хотя, конечно, средств для этого не было.

Германский посол в Москве получил указание зачитать 9 апреля в 7 часов меморандум, врученный датскому и норвежскому правительствам, народному комиссару иностранных дел Молотову и передать копию, подчеркнув при этом, что при германском занятии Дании и Норвегии речь идет о мероприятиях по защите от непосредственно предстоящего наступления англо-французских вооруженных сил. Шведская или финская территории не затрагивались. «Имперское правительство придерживается взгляда, что наши акции находятся также в сфере интересов Советского Союза, так как при проведении известного нам англо-французского плана:

1) Скандинавия стала бы театром военных действий и, по всей вероятности, это привело бы также к 2) повторной постановке финского вопроса». С напряжением ожидавшийся ответ России на немецкую акцию в Скандинавии был неожиданно благоприятным. Молотов заявил германскому послу графу фон дер Шулленбургу буквально следующее: «Мы желаем Германии полного успеха в ее оборонительных мероприятиях». В ходе последовавшей беседы с Молотовым германский посол, к своему удивлению, должен был констатировать неожиданную готовность русских в отношении всех германских пожеланий.

Через два дня после этого граф фон дер Шулленбург сделал запись обсужденного и охарактеризовал эту перемену следующим образом: «По моему мнению, для этого поворота имеется только одно объяснение: наша скандинавская акция должна принести огромное облегчение советскому правительству, так сказать, скатить камень с ее груди... Советское правительство всегда было исключительно хорошо информировано. Если англичане и французы намеревались занять Норвегию и Швецию, то можно с уверенностью предположить, что советское правительство знало об этих планах... Советскому правительству кажется, что англичане и французы уже появились на берегах Балтийского моря, и оно видит снова поставленным финский вопрос, как сообщил лорд Галифакс; и, наконец, как самый большой из всех ужасов: опасность втягиваться в войну с двумя великими державами. Этот страх, очевидно, мы заимствовали от них... Сегодняшняя длинная и обстоятельная статья в «Известиях» о нашей скандинавской акции... звучит как единственный крик облегчения». 13 апреля Молотов вызвал к себе германского посла и задал ему вопрос о том, что верно в слухах о предстоящей немецкой акции против Швеции. Он заявил, что «советское правительство сильно заинтересовано в поддержании шведского нейтралитета, его нарушение нежелательно для советского правительства, и оно надеется, что Швеция не будет втянута в нашу акцию, если этого можно как-нибудь избежать». Германский посол получил указание заявить, что «поддержание нейтралитета Швеции соответствует как германским, так и советским интересам... Нашим намерением не является распространение нашей военной акции на севере в шведскую область. Мы полны решимости непременно уважать нейтралитет Швеции до тех пор, пока Швеция также соблюдает со своей стороны строгий нейтралитет и не поддерживает западные державы». Это заявление полностью совпало с фактическими германскими намерениями. Дополнительно неоднократно высказанное предположение, что Германия оставила свои планы в отношении Швеции, учитывая мнение России, было необоснованным и ошибочным.

После согласия России с новой ситуацией, создавшейся в Северной Европе, Германия должна была теперь мало считаться с внешнеполитическими осложнениями по этому вопросу. Партнер по оси Италия оставалась безразличной к тому, что происходило на Балтийском и Северном морях. 18 марта Муссолини охотно дал свое согласие с операцией в Норвегии. Решение должно быть принято против Франции. «Между тем то, что происходит на периферии, не имеет значения».

Самая большая осторожность, в соответствии с опытом мировой войны, была проявлена по отношению к гражданам и собственности Соединенных Штатов Америки. В то время как было отдано распоряжение конфисковывать также и нейтральные корабли в скандинавских портах, торговым судам США было разрешено выходить в море. До дипломатических инцидентов во время захвата дело не дошло; только груз североамериканского парохода «Чарльз Р. Мак-Корник» (2000 автомобилей якобы для Финляндии) был конфискован после захвата немцами Бергена временным норвежским правительством, но в начале июня корабль был освобожден.

Неожиданное окончание войны с Финляндией сорвало военные планы союзников на 1940 год, целью которых было отрезать Германию на севере от руды, на юге — от нефти и значительно ослабить германский военный потенциал, ведя экономическую войну, или побудить Германию выйти из выжидательного положения и начать военные действия. 16 марта главнокомандующий французской армией генерал Гамелен рассмотрел сложившуюся ситуацию. Он пришел к выводу, что необходимо воспрепятствовать снабжению Германии шведской рудой, и предложил следующие мероприятия: «Проще всего было бы заявить о том, что поставки определенных важных изделий, таких, например, как железо, нейтральными странами, которые граничат с рейхом, означали бы содействие в любой форме и вели бы к репрессиям. Таким образом, Швеция могла бы поставлять руду в Германию только лишь под угрозой блокады; Норвегия также могла бы способствовать транзиту лишь с тем же самым риском. Если обе страны смирятся, то цель будет достигнута; в противном случае нужно блокировать их морскую торговлю. Ввиду такого положения Германия могла бы решиться по возможности отреагировать на это и вторгнуться в Швецию. Это должно было бы подготовить нас к обороне; с этой целью во Франции и Англии должен быть готов первый эшелон вооруженных сил, чтобы отправиться в Скандинавию, что явилось бы контрударом или предупредительной мерой».

Уже здесь изложен образ действий, который в первые дни апреля должен был служить на самом деле инструкцией. Английский премьер-министр Чемберлен в своей речи в палате общин, произнесенной 19 марта, подвел баланс финской войны: «Что является результатом для Скандинавии? Безопасность Финляндии, но защищены ли Норвегия и Швеция? Наоборот, опасность для обеих этих стран придвинулась ближе, чем прежде». Но Чемберлен не смог найти обоснования для британского вмешательства в Скандинавии: «Я заверяю, что в течение длительного периода нам не удавалось установить какое-либо нарушение норвежских нейтральных вод германскими военными кораблями, которое дало бы нам право отправиться в эти воды и нарушить этот нейтралитет...» Чемберлен долго противился давать свое согласие на минирование норвежского побережья, так что Черчиллю пришла странная идея использовать торговые суда с тараном на носу корабля, которые должны были бы наезжать на немецкие пароходы с рудой, чтобы воспрепятствовать перевозкам сырья.

Шестое заседание Высшего военного совета союзников, состоявшееся 28 марта 1940 года, привело в соответствие британские и французские намерения. На нем было определено 1 апреля передать норвежскому и шведскому правительствам ноту с указанием того, что союзники «оставляют за собой право предпринимать мероприятия, которые они считают полезными, чтобы воспрепятствовать Германии получать в Швеции и Норвегии вспомогательные ресурсы и боевые средства, из которых было бы можно извлечь преимущества для нанесения вреда союзникам в ходе продолжения войны». Пункт № 1 решения Высшего совета содержал уже в дословном тексте ноту к Норвегии и Швеции, которая тем не менее была передана только 5 апреля. По первоначальному плану постановка мин в норвежских водах должна была начаться уже 5 апреля, но затем была отложена на 8 апреля. В пункте № 4 общее решение союзников предусматривало: «Французский и британский генеральные штабы сразу должны разработать планы, чтобы закрыть немецкое судоходство, начиная из Лулео, как только Ботнический залив будет открыт для судоходства». Не иначе как война должна быть перенесена через шведскую территорию в Балтийское море.

К планам приступили безотлагательно, и британское правительство чувствовало себя уже настолько у цели своих военных желаний, что Чемберлен заявил 4 апреля перед консервативными руководителями партии, что Гитлер опоздал на поезд. Днем раньше британский кабинет принял решение Высшего совета. Минирование норвежских вод в трех местах было предусмотрено на 8 апреля под условным наименованием «Уилфред». К операции восьми британских эсминцев, которые прикрывали тяжелые вооруженные силы, должны были присоединиться от французских боевых подразделений один крейсер, шесть эсминцев, три торпедных катера и многочисленные подводные лодки, которые с 10 апреля действовали вместе с «местным флотом». Так как главнокомандующий французским ВМФ адмирал Дарлан уже 30 марта обратил внимание на возможность немецких контрмер, подготовкой британско-французского экспедиционного корпуса занимались ускоренно. Зарезервированные на случай вмешательства союзников в войну в Финляндии две английские дивизии были переброшены в конце марта во Францию; вскоре их должны были дополнить новыми британскими формированиями — в целом одиннадцатью батальонами. Из них одна британская бригада (силой в полк) и одна французская бригада горных стрелков предусматривались для захвата Нарвика, чтобы в случае необходимости действовать в шведском рудном бассейне. Другие британские и французские части должны были занять и защищать Ставангер, Берген и Тронхейм. В целом необходимые силы составляли от шести до семи дивизий (из них три французские), которые, за исключением горнострелковой дивизии, должны были комплектоваться из новых формирований. Было предусмотрено транспортировать первую волну десантных войск на военных кораблях — до сих пор это был необычный случай в английской военной истории. На сопротивление в Норвегии не рассчитывали, так что по причинам экономии места в трюмах при себе имели не много специальных транспортных средств, а пехота взяла с собой только по 50 патронов на винтовку и 750 патронов на пулемет. Тем не менее этот смелый проект ввиду очень скупо рассчитанных сил и возможного немецкого противодействия противоречил всяким военным правилам.

У французской стороны все же возникли сомнения в «отчаянных методах этой акции» (Дарлан). Операция носила условное наименование «Стрэтфорд», предназначенные для акции силы обозначались «Стрэтсилами». После овладения Нарвиком открывались следующие перспективы: «Если представится возможность, то командующий намерен продвигаться в Швецию и занять рудные поля в Гэлливаре и важные пункты в той области... При самых благоприятных для Германии предпосылках концентрация двух немецких дивизий в районе Гэлливара возможна не раньше чем в мае. Две или три дивизии могли бы последовать через месяц». Условными наименованиями для этой операции были «Эвонмауф» и соответственно «Эвонфорс». Вечером 5 апреля британское Верховное командование, которое руководило операцией, поставило в известность французского главнокомандующего, что первый английский конвой не может выйти до 8 апреля. Продолжавшиеся отсрочки (причина которых была в том, чтобы убедить французов в проекте Черчилля по минированию Рейна) отодвигали операцию все ближе к немецкой акции, о масштабах которой никто на стороне союзников не имел представления. 3 апреля во время заседания британского военного кабинета поступило сообщение о том, что немецкие транспортные суда (200 000 брутто-регистровых тонн) собираются в Ростоке, Свинемюнде и Штеттине и на суда грузятся 400 000 человек, что было, конечно, большим преувеличением и не принималось всерьез в потоке неконтролируемых слухов, хотя шведский источник точно назвал цель этих войск — Нарвик и другие норвежские порты.

7 апреля I британская эскадра крейсеров в Розите и крейсер «Аврора» с шестью эсминцами в Клайде были заняты посадкой войск на суда, в то время как вице-адмирал Уитворт с линейным крейсером «Ринаун», крейсером «Бирмингем» и 12 эсминцами вышли для выполнения операции минирования в Вест-фьорд. Вдруг совершенно неожиданно поступило донесение авиаразведки о том, что обнаружено немецкое флотское соединение — были узнаны (не очень верно) один линейный крейсер, два легких крейсера, 14 эсминцев и один трейлер — на выходе из Скагеррака, шедшее северным курсом.

Британское адмиралтейство даже сейчас не было убеждено в таком наступлении в Северном море, однако, чтобы не позволить помешать своей акции по минированию, отдало приказ «местному флоту» под командованием адмирала Форбса выйти с линкорами «Родни», «Валиант», линейным крейсером «Рипалс», двумя крейсерами и десятью эсминцами и остановить немецкое флотское соединение. II эскадра крейсеров с двумя крейсерами и 15 эсминцами покинула вечером 7 апреля Розит с той же самой целью. I эскадра крейсеров снова высадила войска — без вооружения — и на высокой скорости стремилась присоединиться к флоту. В полдень 8 апреля командующий британским флотом получил в боевом донесении с эсминца «Глоувэм» данные о приблизительном местонахождении противника. «Глоувэм» относился к 20-й флотилии эсминцев, которая должна быда минировать выход из Вест-фьорда. В поисках смытого за борт человека в штормовую ночь на 8 апреля он потерял связь со своим соединением и натолкнулся на немецкие военно-морские силы. Между тем соединение вице-адмирала Уитворта выполнило свое задание и поставило северное и среднее минное поле, о местонахождении которого норвежское правительство узнало утром из нот союзников. Британский «местный флот» находился между тем на высоте Стадландета. Сначала вице-адмирал Уитворт, реагируя на донесение «Глоувэма», пошел на юг, однако по приказу вскоре снова стал на северный курс, чтобы наблюдать за входом в Вест-фьорд. Радиограмма с гидросамолета во второй половине дня 8 апреля о том, что немецкое флотское соединение идет перед Хальтеном курсом на запад, дала ему полосу разведки на северо-западе, и он освободил таким образом путь немецким эсминцам. Утром 9 апреля к западу от Лофотенских островов он натолкнулся на немецкую группу линкоров, которая тем не менее после короткого боя исчезла из видимости, скрытая снежной бурей.

Между тем в Лондон к общему удивлению поступили первые сообщения о занятии норвежских основных портов германскими вооруженными силами. В это время «местный флот» находился на высоте Бергена; он получил от адмиралтейства указание идти на Берген и, если возможно, войти также в Тронхейм, чтобы атаковать там немецкие военные корабли. Так как имелись донесения, что береговые укрепления перед Бергеном находились в немецких руках и в порту стояли два немецких крейсера, адмиралтейство отказалось от плана входа семи эсминцев при поддержке четырех крейсеров как от слишком рискованного и направило в последующие дни на Берген и Тронхейм военно-воздушные силы. Перед Нарвиком адмирал Уитворт приказал 2-й флотилии эсминцев войти в порт, определить силы германских вооруженных сил и по возможности провести высадку. Вопреки поступившему предупреждению о превосходящих силах, командующий флотилией капитан Варбуртон-Ли утром 10 апреля энергично провел атаку, которая имела успех, пока флотилия не попала в трудное положение из-за вмешательства других немецких эсминцев. В любом случае о высадке нельзя было и думать, налеты авиации не привели ни к какому результату. После подхода линкора «Уорспит» 13 апреля во второй половине дня этот корабль и девять эсминцев провели нападение на Нарвик, которое имело успех; однако высадка казалась все еще слишком рискованной.

Тем временем во второй половине дня 9 апреля Высший военный совет в Лондоне решил захватить Фарерские острова, прикрыть Исландию и послать все английские войска в Норвегию; французская горнострелковая дивизия должна была последовать через самый короткий срок. Трудности представляли места высадок, так как доступными остались лишь незначительные порты с небольшими возможностями для десанта. По этой причине было оказано дипломатическое давление на Швецию, чтобы получить в свое распоряжение ее порты на западном побережье, что не удалось сделать. Таким образом, войска, выгруженные с кораблей 7 апреля, были снова посажены на борт, и 12 апреля первый конвой с британской бригадой отправился в Харстад. Сухопутными войсками командовал генерал-майор Макези, который только 5 апреля был назначен командиром экспедиционного корпуса, отправлявшегося в Нарвик. Военно-морскими силами в районе Харстад—Нарвик командовал адмирал лорд Корк энд Оррери, которому вскоре было передано главное командование всеми вооруженными силами, использованными там. Не могло быть никакой речи о том, что соединения пехоты, которые 7 апреля уже были погружены на суда, держались наготове лишь на случай возможной немецкой акции. Армия не Действует на борту военных кораблей и с конвоями, находясь неделями в Северном море. В намерениях союзников, наряду с акцией по минированию — так как неохраняемые заграждения, как известно, бесполезны, — провести захват Ставангера, Бергена, Тронхейма и Нарвика не приходится сомневаться. Следует также считать, что эти намерения независимо от развития ситуации в Финляндии простирались дальше. Московский мир не представлял собой перерыва в подготовке союзников к операции против Скандинавии.

Вопреки настойчивым требованиям адмиралтейства генерал-майор Макези не мог решиться из-за плохой погоды, высокого снежного покрова и ожидавшегося сопротивления немедленно провести высадку в Нарвике. Поэтому основной вопрос был переведен на операцию в Тронхейме. 146-я английская пехотная бригада и французские горные стрелки были оттянуты от Нарвика в Намсус, куда они прибыли 15 апреля. С этими вооруженными силами генерал-майор Кэртон де Виарт должен был наступать на Тронхейм. 18 апреля 148-я английская бригада под командованием генерал-майора Моргана высадилась в Ондалснесе. Командование в Центральной Норвегии получил генерал-лейтенант Мейси, который тем не менее не прибыл в Норвегию. От уже подготовленного фронтального наступления на Тронхейм (операция «Молот») отказались как от слишком опасного. Определенное замешательство в планировании и сотрудничестве среди союзников было характерно для всех мероприятий в период апреля и мая 1940 года и не позволяло западным державам оказать противодействие целеустремленным военным действиям германского командования. Правила игры по-прежнему диктовались немцами.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница
 
 
Яндекс.Метрика © 2018 Норвегия - страна на самом севере.